Хью Лофтинг
КУХОННАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ
ПОРОСЕНКА ГАБ-ГАБА
Томми Стаббинс, сын сапожника из городка Падлби-на-Болоте, объясняет читателю, что за книгу тот держит в руках
Никогда бы не подумал, что написать книгу про Габ-Габа окажется так трудно, куда труднее, чем про Доктора Дулитла. И, однако, это истинная правда.
Когда я работал у Доктора секретарем, мне частенько случалось засиживаться допоздна, разбирая его записи, в которых полно было всяких формул и графиков, — но все было проще и вот почему: добрый Доктор всегда приходил на помощь, если работа стопорилась.
Габ-Габу не нужны были формулы и графики, но зато когда попадалось трудное место, выпутываться приходилось без него. Доктор Дулитл сам написал уже много книг и был очень опытным писателем, а у Габ-Габа — хотя он хотел, чтобы все его считали величайшим сочинителем в мире, — опыта никакого не было. И все же в недостатках этой книги (если они есть) виноват не один Габ-Габ. Наверное, я просто не гожусь для такой работы. Из меня не вышло бы хорошего редактора (редактор — это такой человек, который умеет ловко расставить слова, понятно и красиво пересказать то, что произнесли или написали другие). Но во времена, когда была придумана эта книга, очень немногие люди, кроме нас с Доктором, понимали язык зверей. Когда-нибудь их, без сомнения, будет больше.
У Доктора, конечно, получилось бы гораздо лучше; я надеялся, что он и возьмется за эту работу. Габ-Габ просил меня уговорить его. Однако наш разговор слышала утка Даб-Даб. А она — хоть и была простой уткой — очень хорошо заботилась о Докторе Дулитле и его доме.
— Томми Стаббинс, — сказала она мне (очень строго), — если ты будешь приставать к Доктору с глупыми каракулями этого бестолкового поросенка, тебе не поздоровится. У бедняжки серьезных дел по горло, некогда ему возиться с поросячьей болтовней о еде.
— Но, Даб-Даб, — возразил я, — в конце концов без еды и люди жить не могут. А я прочел то, что написал Габ-Габ на поросячьем языке: там немало интересного — и очень забавного.
— Вот именно, Томми, — ответила она, топорща перья. — Он рассказывал мне кое-что из того, что хочет включить в книгу. Он все время старается придумать что-нибудь позабавнее. А питание — очень серьезное дело. С ним шутки плохи.
— Да будет тебе, Даб-Даб, — сказал я, — совсем это не так. Еда — это должно быть весело. Если кто-то умирает от голода, тогда, конечно, все довольно грустно. Но ты сама слишком серьезно относишься к жизни.
— Ну, — сказала Даб-Даб, разводя крыльями, — у меня для этого немало причин — при такой-то семейке. Но Доктор слишком занят. И значит, выход только один. Если книгу Габ-Габа так уж необходимо переводить на человеческий, почему бы, Томми, тебе самому не взяться за это?
Подумав хорошенько, я согласился с нашей домоправительницей. У бедного Доктора Дулитла, который с утра до вечера и даже ночью лечил больных зверюшек, что толпились у дверей, да еще писал книги по ветеринарии и биологии, в самом деле не было времени.
Вот как получилось, что я сам взялся за перевод.
Узнав, что труд, над которым он так долго корпел, наконец-то издадут, напечатают на настоящем печатном станке и будут продавать в книжных магазинах, Габ-Габ был на седьмом небе от счастья.
Он только немножко огорчился, когда я сказал ему, что, наверное, не смогу поместить в книге его собственные картинки. Я бы с удовольствием. Но… м-м… рисунки Габ-Габа были типично поросячьими рисунками, и ни один печатник не смог бы их воспроизвести. Ведь Габ-Габ был не такой художник, как все. Он редко рисовал карандашами или красками. Обычно он создавал свои полотна грязью на стенах хлева. А одно (портрет Короля пикников) он написал сиропом от малинового варенья и мятным желе. Я сказал ему, что мне очень жаль, но, возможно, печатникам будет немного легче работать, если я сам сделаю рисунки, и не мятным желе, а обыкновенными красками.
Мои иллюстрации, к сожалению, далеко не так своеобразны и выразительны, как те, что делал Габ-Габ. Но по крайней мере одного у них не отнимешь: я, как мог, старался выполнить все, о чем просил наш писатель. Поросенок стоял у меня за спиной и хрюкал, объясняя, что нужно изменить или поправить, пока не получалось так, как он хотел.
Но увы! Когда я приступил к тому, что он написал (конечно, не буквами, а значками Поросячьей азбуки Доктора Дулитла), оказалось, что задача куда сложней, чем я думал. Во-первых, было очень трудно читать. Переводить письменный поросячий на человеческий нелегко. Язык, на котором разговаривают, вернее хрюкают, довольно прост — если приноровиться. Но Габ-Габ, хотя Доктор Дулитл и занимался с ним чистописанием, был очень неаккуратным писателем. Страницы рукописи пестрели кляксами — большими жирными кляксами. А кляксы получались потому, что за работой Габ-Габ ел спелые помидоры — от помидоров, говорил он, у него появлялись мысли в голове. И, конечно, помидорный сок капал на бумагу и смешивался с чернилами.
А сколько же он написал! Вместо обычной писчей бумаги Габ-Габ использовал коричневую оберточную. К тому же он терпеть не мог мелкий аккуратный — кривлячий, как он говорил, — почерк. И вот целый чердак докторского дома был набит от пола до потолка огромными листами коричневой бумаги, исписанными размашистыми неряшливыми значками. Это и была его рукопись (хрюкопись, как звала ее Даб-Даб).
Некоторые читатели помнят, что когда наш поросенок впервые объявил звериному семейству Доктора Дулитла, что собирается написать книгу об Искусстве питания, он сказал, что назовет ее «Краткая кухонная энциклопедия в двадцати томах». Не забудем: Габ-Габ знал о еде так много, что двадцать томов для столь высокоученого мужа — сущий пустяк.
Поэтому мне пришлось огорчить его еще раз, объяснив, что я вынужден сократить его произведение до размеров обычной печатной книги.
А когда из горы его записей я отобрал то, что, как я думал, будет интереснее всего читателям-людям, мне показалось, что книге пойдет на пользу, если я добавлю рассказ о том, как Габ-Габ собирал эти сведения, и — ну, еще кое-какие мелочи.
Я вовсе не хочу сказать, что написал книгу вместо Габ-Габа. Просто мне пришлось в придачу к длине немножко изменить и ее форму. Я долго думал, как лучше ее построить. И вот что я в конце концов придумал.
Наш писатель имел обыкновение читать то, что написал, любому, кто согласится послушать. Как только он заканчивал новую главу, он немедленно пробовал ее на ком-нибудь из обитателей докторского дома. Обычно это происходило по вечерам, когда перед сном звери собирались вокруг очага. Постепенно у них: собаки Джипа, филина Гу-Гу, утки Даб-Даб, городского воробья Чипсайда, белой мышки — а иногда к ним присоединялся и я — вошло в обычай сходиться после ужина в уютной кухне, а Габ-Габ, восседая за столом, читал нам свою рукопись. А частенько он удивлял нас целыми лекциями, разъясняя непонятные места. Он называл это «авторские чтения».
Слушатели, конечно, высказывали свои мнения, говорили, что им понравилось, что нет — порой не слишком вежливо. Многие их замечания — и за, и против — показались мне достойными того, чтобы войти в книгу. Однако авторские чтения продолжались много недель, собственно говоря, даже несколько месяцев. Поэтому мне опять пришлось все сокращать. В конце концов, как увидят читатели, в рукописи, которую я отдал печатать, я оставил десять таких вечерних чтений, сделав из них десять глав. Каждая представляет собой точную запись всего, что происходило, не пропущено ни одно слово, произнесенное самим Габ-Габом или теми, кто его слушал.
Итак, мы начинаем…
ВЕЧЕР ПЕРВЫЙ
— Ах-ты-Господи-ты-Боже-мой! — воскликнула Даб-Даб, влетая в комнату и с грохотом швыряя на стол поднос. — Этот негодный поросенок меня в могилу сведет!
— Что он еще натворил? — поинтересовался Джип.
— Что натворил? — возмутилась Даб-Даб. — Я думала, моему терпению пришел конец, когда он стал называть себя «Габ-Габ, Д. С. Н.», но…
— Что такое Д. С. Н.? — спросила белая мышка.
— Доктор Салатных Наук, представьте себе, — фыркнула Даб-Даб. — Это уже никуда не годилось. Но теперь он раздобыл пару очков Доктора Дулитла — без стекол, одну черепаховую оправу — и носит не снимая. Он думает, что так больше похож на писателя. Слоняется по всему дому, нацепив их на пятачок, и декламирует куски из своей дурацкой книги.
— Пи-пи-пи, — прыснула мышка. — Ну и зрелище! Хотя знаешь, Даб-Даб, это, наверное, очень интересная книга. «Кухонная энциклопедия». Не знаю, правда, что такое энциклопедия, наверное, что-нибудь ужасно вкусное — и очень большое, чтобы надолго хватило. Надеюсь, Габ-Габ не забыл про сыр.
— Тебя послушать, так книги надо прямо из сыра делать, — проворчал Джип. Он примостился у очага, положив морду между вытянутыми лапами и прикрыв глаза. Могло показаться, что он спит, но это просто была его любимая поза, и он слушал вечерние беседы, не пропуская ни слова. — Приходишь в книжную лавку и говоришь: «Ах, я так люблю швейцарские романы. Заверните парочку, пожалуйста». Или: «Мне половинку вон той голландской поэмы, будьте любезны».
— Ха-ха! Ты у нас тоже почитать любишь, — съязвила в ответ белая мышка, сморщив свой маленький розовый носик. — Хорошую книгу с мясом оторвешь.
Филин Гу-Гу, великий математик, сидел на спинке моего стула, такой же безмолвный и невозмутимый, как сам стул.
— Этот поросенок Габ-Габ, — задумчиво проговорил он наконец, — напоминает мне мальчика, с которым я когда-то был знаком. Маленький мальчик с большим аппетитом. Он жил на ферме, где у меня было гнездо в амбаре. Однажды один гость спросил его, каким спортом он любит заниматься больше всего. «Есть», — ответил мальчик. «А каким видом спорта ты любишь заниматься на свежем воздухе?» — спросил гость. «Есть на свежем воздухе», — ответил мальчик.
— Вылитый наш поросенок, — прочирикал Чипсайд. Он вспорхнул на стол и начал склевывать хлебные крошки, помогая Даб-Даб убирать после ужина.
— Скажи-ка, Томми, — спросил он, — академик-то наш много ошибок делает?
— Совсем не делает, Чипсайд, — ответил я. — Видишь ли, Поросячья азбука Джона Дулитла состоит из значков, а не из букв. Каждый значок заменяет целое слово, а иногда даже целое предложение.
— Хм, это вроде китайского что ли?
— Да, — ответил я. — Вроде китайского, но гораздо проще.
— Еще бы! — сказала Даб-Даб. — Для этого-то глупышки. Он вечно сует нос во все книги Доктора по садоводству и кулинарии. Да только он не читает — притворяется. Я думаю, этот поросенок без ошибок даже слово «лук» написать не сумеет — ни за какие коврижки.
— Все р-равно, — крикнула Полинезия с верхушки дедушкиных часов, — пр-росто здор-рово, что он собр-рал в этой книге столько инфор-рмации!
Обезьянка Чичи подбросила полено в огонь.
— Да, — согласилась она, — только он ее не в книгах нашел. Он вечно пристает ко мне, чтобы я ему рассказала про фрукты, которые растут в африканских джунглях, — и про овощи тоже: про ямс, и про всякие другие.
— Ну, скоро он сюда пожалует, — проворчала Даб-Даб. — Когда я мыла посуду, он прошел мимо и объявил, что устроит нам сегодня какое-то авторское чтение. Так что, кто хочет спать, пусть поторопится… Ой, вот он!
В дверь постучали. Габ-Габ всегда с трудом справлялся с дверными ручками. Ему приходилось крутить их обеими передними ножками, поэтому, когда кто-нибудь мог открыть, он всегда стучал.
— Да уж, это точно он, — хихикнула белая мышка.
Я поднялся и распахнул дверь. В проеме стояла странная фигура — писатель Габ-Габ. Под мышкой у него топорщилась большая растрепанная кипа бумаги, за ухом торчало гусиное перо, на носу красовались черепаховые очки без стекол, а на лице застыло утомленное выражение.
— Ох-ох-ох, — вздохнул он, — вы и представить себе не можете, как я переутомлен!
— Скорей уж перекормлен, — фыркнула Даб-Даб. — С чего бы это ты был переутомлен?
— Исследования, — простонал великий писатель. — Неустанные, бесконечные исследования.
— Что это ты исследуешь? — поинтересовался Джип. — Клубничную грядку?
— Что такое исследования? — спросила белая мышка.
Габ-Габ придвинул стул к столу рядом со мной и уселся. Затем тщательно протер очки (в которых не было стекол) скатертью и снова надел их.
— Исследования? — переспросил он. — Ну, э-э… исследования — это… э-э… библиография.
— А что такое библиография? — робко спросила белая мышка.
— Это когда ты идешь в библиотеку и читаешь там книги. И так узнаёшь, что написать в своей.
— А, понятно. Просто списывание, — хихикнула мышка.
— Ничего подобного, — раздраженно ответил Габ-Габ. — Никакое не списывание. Это очень трудно объяснить. В жизни великого писателя, мышка, есть вещи, которые выше твоего понимания. Видимо, исследования — одна из них. Весь день я пытался выяснить точное название места, где у короля Альфреда сгорели лепешки. У меня просто голова кругом. Я уже не знаю, был ли вообще король Альфред — и правда ли у него сгорели лепешки. Я только что из библиотеки. Мой кабинет — ну, вы знаете, на чердаке, — весь от пола до потолка забит книгами, которые я оттуда принес. И вскоре я буду вынужден вернуться к моим трудам — к моей… э-э… библиографии. Но прежде, я думаю, вам захочется выслушать Кухонную проповедь, которую я написал вчера вечером.
У Чи-Чи брови взлетели до самой макушки, а Полинезия шепотом разразилась ужасными ругательствами по-шведски.
— Кот меня подери! — воскликнул Джип. — Кухонная проповедь?
— Да, — бодро ответил Габ-Габ. — Она начинается так:
Возлюбленные братья,
Это грех большой —
Съев картофель печеный,
Выкинуть шкурку долой.
Это очень известные слова; впервые их произнес, если не ошибаюсь, Его светлость архиепископ Кренделийский. И…
— Эй-эй-эй! Минуточку! — перебил его Чипсайд. — Как-нибудь в другой раз, ваше преподобие. Но что это ты там плел про Альфреда Великого?
— Я хотел нанести это место на мою кухонную карту мира.
— Кухонная карта? Это зачем? — удивился воробей.
— О, это очень полезная вещь, — объяснил Габ-Габ. — Глава о кухонной географии — одна из величайших в моей книге. А кухонная карта — важная часть этой главы. Я уже сделал несколько карт и выкинул их, потому что был ими недоволен. Так трудно писать мелко, чтобы поместилось все, что мне нужно. Карта понадобится не только для изучения кухонной географии, но и кухонной истории. Я хотел бы отметить на ней все города, где происходили важные события в истории кулинарии, например, место, где, как полагают, у короля Альфреда подгорели лепешки, за которыми ему поручила присмотреть одна старая дама. А еще на карту будут нанесены все города и страны, прославившиеся какой-нибудь едой. Скажем, Россия — родина икры, английский городок Мелтон-Моубрей, откуда происходят сладкие пироги, английские же Ярмут, знаменитый своей селедкой, и Банбери, где пекут всем известные пирожки с яблоками, тот самый Банбери, куда, помните, нас приглашали в детстве поскакать на деревянных лошадках и поглядеть на прекрасную даму на белом коне, у которой
Кольца на пальцах, бубенцы на ногах
И тра-ля-ля и так далее.
Га-Габ помахал передними ножками в воздухе, как будто дирижировал.