Над Багдадом стремительно сгущались сумерки. По мере того как угасал шафрановый, в полнеба, закат, в темных водах древнего Тигра начинали плясать отражения огней набережной и ярких факелов нефтеперерабатывающего комбината, по какому‑то странному недоразумению оказавшегося посреди громадного города.
Впрочем, с каждым годом факелов пылало над рекой все меньше. Экономические санкции, наложенные на Ирак Советом Безопасности ООН еще после оккупации Кувейта, оказывали свое действие. Уже сегодня в Багдаде бензин стоил не намного дороже стакана чистой питьевой воды в ресторанчике на набережной. Да и сама набережная не производила былого впечатления. Все меньше находилось желающих купить этот самый стакан воды. А как бывало замечательно в самый жгучий полуденный зной, когда казалось, что еще немного – и весь асфальтово‑бетонный город начнет плавиться и стекать в реку, сделать глоток ледяной воды, утолив жажду сиюминутную. А потом смотреть, как веселый продавец ловкими движениями крошит в ваш стакан лед и выжимает в него свежий лимон, присыпав его сверху сахарной пудрой. В жару нет ничего лучше этого импровизированного мороженого.
Восемь лет блокады сделали свое дело. Уже не прогуливаются по набережной толпы туристов, захотевших поглазеть на колыбель европейской цивилизации – древнюю шумерскую Месопотамию. Давно разъехались и специалисты со всего мира, так любившие с размахом тратить деньги, которые, не скупясь, платил им Саддам Хусейн. Нефть, которая в Ираке, казалось, лежала под каждым камнем в пустыне, сегодня больше не приносила барышей. Именно поэтому гасли факелы на комбинате посреди города. «Зато легче стало дышать…» – грустно шутили некогда беззаботные багдадцы. Древний Багдад переживал явно не лучшие времена.
К тому же опять, как и в девяностом году, в залив стягивались эскадры натовских союзников, опять совсем по‑хозяйски засновали в небе «фантомы» и «харриеры» – президент Хусейн отказался допустить ооновских инспекторов в свой личный Дворец. Запрет только сильнее распалил инспекторов: раз не пускают – значит, что‑то прячут, скорее всего – оборудование для производства химического или бактериологического оружия. Но Саддам упорно стоял на своем, и конфликт разгорался, грозя перерасти в настоящую войну.
Потомки героев «Тысячи и одной ночи» по вечерам с опаской поглядывали на зажигающиеся звезды – не полыхнут ли там с воем внезапно подкравшиеся американские «томагавки»?.. Город жил в ожидании точечных бомбовых ударов.
– Война, опять война… – тяжко вздохнул старый Нохад, хозяин небольшого ресторанчика‑чайханы на самом берегу Тигра, уныло окинув взглядом пустынную набережную. Полчаса назад муэдзины по всему Багдаду призвали к вечерней молитве, и старика, который был правоверным мусульманином, терзали укоры совести оттого, что он никак не мог заставить себя отправиться в подсобное помещение за молитвенным ковриком. На вечернем солнышке было так приятно, что переставали напоминать о себе стариковские болячки. А тут еще пришел сосед Закил, и коврик остался на своем месте, Аллах на своем, а старик на своем.
Итак, после обычных в таком случае приветствий и пожеланий здоровья, достатка и долгих лет старик Нохад повторил:
– Война, опять война… Я потерял сына на войне с Ираном. Разорился на войне с Кувейтом. Только Аллах знает, что со мной произойдет после этой войны.
– Нет, уважаемый Нохад, – возразил Закил, беря предложенный ему пузатый стаканчик с чаем.
– Всевышний за что‑то прогневался на нас, если допустил, чтобы эти кувейтские псы жирели, пока мы ждем бомбежек.
– Зачем нам Кувейт? – пожал плечами Нохад. – Аллах не обделил Ирак этой проклятой нефтью, из‑за которой и происходят все беды. Пока ее не было – мы были великой страной… – Саддам знает, что делать, – уверенно ответил Закил. – Аллах не допустит нашего поражения, да и русские помогут нам.
– Аллах милостив, – не стал возражать старый Нохад. – Но у русских свои проблемы. Им не до нас. Прошли те времена, когда каждый третий иностранец тут был русским… – Да, уважаемый Нохад, сейчас и иностранцев совсем мало осталось, – вздохнул Закил.
И тут, словно для того, чтобы опровергнуть его слова, в ресторанчик вошел посетитель. Нохад, прервав степенную беседу, поклонился гостю и жестом пригласил его присесть на мягкие подушки, разбросанные поверх ковра. Гость был крепкого телосложения; бросались в глаза его небольшая бородка клинышком, словно выгоревшая на солнце, и гладко выбритый череп, изуродованный свежим шрамом.
Второй шрам украшал правую скулу под солнцезащитными очками, которые гость не снял даже в сумраке зальчика. В довершение всего на левой руке этого человека не хватало мизинца. Одет он был в рубашку и брюки цвета хаки, ставшего столь обычным в последние годы на Востоке, когда одни войны стихали лишь для того, чтобы дать возможность разгореться другим.
Разместившись на подушках, посетитель провел рукой по бородке и принял предложенный Нохадом зеленый чай.
– Пусть Аллах продлит твои дни, хозяин, – поблагодарил гость по‑арабски с еле уловимым акцентом, выдававшим в нем выходца из Афганистана или Пакистана.
– Аллах милостив, раз послал мне гостя, – с достоинством ответил Нохад. – Если уважаемый желает, то не успеет он допить чай, как его будет ждать свежая тигрская рыба.
– Что ж, на то Всевышний и создал рыбу… Нохад сделал знак своему помощнику, молодому парню, и тот тут же, прямо с набережной, забросил удочку. Сам же хозяин, не желая нарушать покой гостя, неслышно удалился, словно не замечая призывных знаков старого приятеля Закила, желающего продолжить беседу.
Спустя минут пять в ресторанчик заглянул еще один посетитель. Этот, одетый в белую рубашку и голубые джинсы, был явно европеец.
«Что‑то у меня по нынешним временам становится людно», – подумал про себя старый Нохад и все так же радушно предложил новому гостю присесть на свободном конце ковра. Но тот плюхнулся на подушки прямо рядом с посетителем в хаки.
Светлые, выгоревшие на солнце волосы, серые глаза и тонкие черты лица указывали на немецкое или скандинавское происхождение гостя. Но, приняв от старого Нохада традиционный стаканчик чая и отказавшись от всего остального, иностранец обратился к соседу на чистом русском языке:
– Как ваше здоровье, мистер Гхош?
– Вашими молитвами, Леонид Викторович, – ответил тот также по‑русски.
Только говорил он медленно, как будто тщательно подбирая слова.
– Головные боли не прекратились?
– Еще бывают… Перед рассветом.
– Но вы принимаете лекарства, Аджамал? – упорно продолжал расспрашивать тот, кого назвали Леонидом Викторовичем.
– Принимаю, – пожал тот плечами, как бы имея в виду: а что толку?..
Названный Леонидом Викторовичем неодобрительно покачал головой, отхлебнул чаю и отставил стаканчик.
– Никак не могу привыкнуть пить кипяток в такую жару, – пробормотал он. – А «коку» здесь только в отеле достанешь. Проклятые санкции.
– Давайте перейдем к делу, господин Захаров, – предложил Гхош.