Борис Алмазов
БЕЛЫЙ ШИПОВНИК
ПОВЕСТИ
Рисунки О. Биантовской
ЛЕНИНГРАД “ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА” 1979
САМЫЙ КРАСИВЫЙ КОНЬ
Моей маме
Глава первая
ПАНАМА - ПОТОМУ ЧТО ШЛЯПА
Он действительно был немножко шляпой. Начнёт в футбол играть, ударит по мячу - мяч в окно, ботинок в воротах. Пойдёт рыбу ловить, насадит червяка, махнёт удилищем - червяк за шиворот, а крючок вместе с удочкой и большим клоком штанов далеко в реке плавает.
Все ребята, конечно, кричат:
- Шляпа, лопух!
Он поэтому и в пионерские лагеря ездить не любил. Нынче вот в городе проболтался всё лето. Ходил на пришкольный участок, сорняки полоть. Сорняки оставил, а какие-то полезные корешки повыдергал. Все опять шумят:
- Пономарёв - дурак! “Пономарь” - лопух! - А один говорит: - “Панама”!
Так и превратился он из Пономарёва в “Панаму”. Теперь пошло: “Панама, Панама”… Он уже привык, откликаться начал. Панама так Панама, у других ещё похуже прозвища.
И ещё у него была беда. Постоянно Пономарёв опаздывал в школу. Выходил-то из дому вовремя, просыпался рано, в шесть часов, когда отец вставал гимнастику делать. А на улице обязательно что-нибудь происходило. То в трамвае мотор перегорел: дым валит, вожатый бегает, пожарные прикатили. Хоть Панама и не досмотрел, чем там дело кончилось, а всё-таки в школу опоздал. То увидел, как над городом журавли летят в тёплые страны, - в люк свалился, в открытый. Ещё хорошо, не сломал себе ничего. Зато потом пришлось весь день отмываться. Всё-таки канализация.
Вот и сегодня тоже. Панама за полчаса до уроков из дома вышел, а школа-то вот она, рядом. Подумал Панама, что ещё рано, решил квартал кругом обойти. Один дом прошёл, второй, завернул за угол. А за углом, около закрытого ларька утильсырья, лошадь стоит, извозчик - седенький старичок - на огромной платформе сидит, газету читает. Ну Панама и прилип.
Он обошёл лошадь вокруг.
Лошадь была мохнатая, словно плюшевая, на лоб свисала залихватская чёлка, и вообще вид был у неё какой-то хулиганский: нижняя губа оттопырена, задняя нога полусогнута только сигареты и гитары не хватало, а то прямо хиппи из подворотни.
А над копытами были белые мохнатые метёлочки, и из-за этих метёлочек лошадь казалась какой-то беззащитной. Тем более, была она вся перевязана ремнями и верёвками, на шее болталась какая-то штука, вроде как солдаты шинели скатывают, а на копытах были железные подставки с шипами.
- Дядя, а что это у неё на ногах? - спросил Панама и добавил: - Извините, пожалуйста. - Вечно он эти слова забывал вовремя сказать.
Старичок посмотрел на него сверху и сказал в пространство:
- Дожились, дитё живой лошади не видало! Цивилизация называется! Это подковы, заместо ботинок, значит. Чтобы пятки не стоптать.
- У!.. - сказал Панама. - Большое спасибо.
Он ещё походил вокруг лошади, а старик смотрел на него печально, поверх очков.
- Ну что? Нравится?
- Да! Очень! - ответил Пономарёв. - Такая вся красивая, и пахнет хорошо.
- Эх! Не видал ты, парень, красивых-то коней. - Старик сложил газету. - Вот у моего отца тройка была! Кони-птицы, одно слово. Коренником - это который в средине - рысак орловский был, дак его, бывало, в оглобли два мужика заводят. Мотнёт головой - они на вожжах, как тряпки, болтаются.
- А это вожжи? - спросил Панама.
- Вожжи! Да, меня отец всё вожжами порол, дак я их век ни с чем не спутаю. Вот они, вожжи, а это вот шлея, гужи, чересседельник, постромки, хомут, опять же удило и, конечное дело, супонь. Запомнил?
- Не-а…
- Это без привычки. Нонче опять же асфальт, а тогда всё лошадка…
- Лошадь лучше, - сказал Панама. - А можно мне её погладить?
- А чего ж нет? Погладь.
Панама дотронулся ладонью до меховой конской морды, лошадь насторожила уши, прислушиваясь. И Пономарёву вдруг захотелось обхватить её за шею и прижаться изо всех сил к этой добродушной голове с отвисшими замшевыми губами.
Глава вторая
ЭТОТ СТРАННЫЙ ПЕДАГОГ
- Так, говоришь, лошадь лучше? - услышал Панама голос за спиной.
- Лучше, - сказал он, всё ещё не в силах оторвать руку от лошадиной морды. - Лошадь живая. Её позовёшь - она идёт. Машина что? Сел и поехал, а лошадь всё понимает. Вон она уже уши подняла - не боится меня больше. Поняла, что я ей худого не сделаю.
- А теперь ответь мне, ученик пятого класса Пономарёв Игорь, почему ты не в школе? - спросил тот же голос.
Панама оглянулся и увидел учителя русского языка и литературы Бориса Степановича.
- Ой, - сказал Панама, - а сколько времени?.. Извините, пожалуйста.
- Через пятнадцать минут первый урок кончится.
- Но ведь я же на минуточку, - пролепетал Панама. - Я только лошадь посмотреть. Ах, шляпа я, шляпа…
- Парнишка коня-то как увидал, всё на свете позабыл, - сказал старичок, улыбаясь.
- Не он один такой! - усмехнулся Борис Степанович. И вдруг зажал портфель коленками, а руками ловко открыл лошади рот. - Так, говоришь, отец, восемь лет кобылке-то?
- Восемь и есть, - закивал старик. - Восемь.
- Рановато ей ещё на задние-то хромать.
- Дак шпат это. Шпат, милый…
- Следить надо было. Кормите чёрт знает чем. О копытах и не говорю, за такое копыто кузнеца убить мало.
- Дак ведь, милый, - извиняющимся голосом заговорил старик, - кузнец говорит: инструмента нету. Напильник, скажем, копыто опилить, и то купить негде.
- Совести у него нету, - строго ответил Борис Степанович. - Самого бы его так подковать. А напильник я принесу, ещё приедете сюда, так я через утильщика передам.
- Вот спасибо, вот спасибо… - закивал возница. - Кузнец-то говорит: не продают за безналичный.
- За наличный бы купил, копейки стоит! Не трактор ремонтирует - живую лошадь куёт. Ну, Пономарёв Игорь, как вы сегодня? Настроены посетить учебное заведение? Я ведь только на минуточку остановился… Ладно, какой урок-то прогулял?
- Географию… - убито ответил Панама.
- Ну вот что. Будут спрашивать - скажи, я тебя задержал: ругал за контрольную. Кстати, ты хоть иногда в учебник русского языка заглядываешь? Так, хотя бы из любопытства…
Панама стал рассматривать трещины на асфальте. А уши его, он чувствовал, опухают и становятся такими огромными и горячими, словно к голове приставили две оладьи.
- Ну ладно, смотри, на второй урок не опоздай. - И Борис Степанович зашагал к школе. Он шёл размашисто, широко, и тяжёлый портфель в его руке, казалось, ничего не весит.
В прошлом году, когда Борис Степанович появился в школе, в первый же урок задал контрольную и поставил двадцать две двойки! Никогда ни один учитель столько двоек не ставил. После этого началось: каждый день диктовка, какие-то игры на составление слов, весь класс кроссвордами увешал. Вообще-то заниматься у Бориса Степановича интересно, но уж больно легко двойку заработать. А у него получать двойки почему-то очень неловко. Посмотрит, словно сквозь человека, и скажет:
- Встань, Пономарёв, у тебя чувство юмора есть?
- Ага…
А класс уже замер.
- Так это ты что, для смеха написал: “Над городом мурлыкали журавли”? Дай дневник, хочется мне на память оставить автограф. Кстати, напиши это слово на доске и объясни классу его значение…
Все хохочут, Пономарёв готов через все четыре школьных этажа провалиться. Борис Степанович сидит, не улыбнётся, бородку пощипывает, только в глазах ехидные черти пляшут. Портфель у него словно сундук у фокусника: никогда не знаешь, что он оттуда вынет. Один раз достаёт пакет полиэтиленовый с кусочками моркови, другой раз вытаскивает хлыст какой-то с костяной ручкой, а то ещё какие-то железки, ремни, пряжки…
А как-то пришёл на урок в сапогах и в красном пиджаке! И штаны белые. Вообще-то, конечно, красиво, но так по улице не ходят. И ему, наверное, самому неловко было. Как только звонок, он бегом, только каблуками простучал, и в такси. Другого бы учителя ребята сразу спросили, почему он так одет, а этого только спроси, он тебе так ответит - не обрадуешься.
Он при ходьбе носки ног в стороны раскидывает. Старшеклассники-мальчишки все ему подражают. Весь десятый класс так ходит.
“Обязательно, когда подрасту, бороду такую отпущу, - подумал Панама, открывая тяжёлую школьную дверь. - Не для красоты, а просто так”.
Г лава третья
СТОЛБОВ И ДРУГИЕ
- Ты чего географию-то промотал? Кино показывали! - встретил Панаму Столбов, его товарищ по парте. - А я тут такую книгу достал про дореволюционных шпионов. Не знаю только, как называется: начала нет и конца тоже. Написано: “Продолжение в следующем выпуске…”
- Столбов!
Столбов закрывает рот, но ненадолго.
- Там, понимаешь, один шпион придумал такое средство…
- Столбов, пересядь к Фоминой.
- Марьсанна, я больше не буду…
- Кому я сказала?
Столбов сгребает с парты учебник, тетрадку и плетётся к окну, где сидит Юля Фомина. С ней не поговоришь. Она на истории всегда математику делает. Закроется учебником и пишет. Попробовал Столбов слушать. Учительница рассказывает, как в Древнем Египте пирамиды строили… Неинтересно. Он ещё в начале года учебник истории до конца прочитал.
- Знаешь, - шепчет он Юле Фоминой, - “в одном переулке стояли дома, в одном из домов жил упрямый Фома…”.
Юля молча показывает ему из-под тетрадки чистенький крепкий кулак.
С ней лучше не связываться, она всех сильнее в классе. Ещё бы, спортсменка, фигуристка! Того гляди, на чемпионат мира попадёт. За ней недавно тренер в школу на машине приезжал.
Столбов один раз видел, как она тренируется. Как шлёпнется на лёд. Даже гул пошёл. Губу закусила. А тренер сбоку подзуживает:
- Сама виновата, торопишься, всё хочешь рывком взять. Соберись, соберись… Ещё разок!
А потом по телевизору показывали - танцует так легко, вроде это одно удовольствие.
- Больно, наверное, об лёд-то биться? - спросил тогда её Столбов.
- Нисколечко.
“Вот это сила воли, - думает Столбов. - Её даже учителя боятся. Нужно на тренировку, так она с последнего урока, никого не спрашивая, уходит. Директор в коридоре встретит: “Ну, Юленька, как наши успехи?” “Наши”! А сам, наверное, на коньках-то и ездить не умеет.
“Спасибо, хорошо”. И глазки такие скромные сделает, как будто тихонькая такая девочка. А на самом-то деле она совсем другая.
Она на чемпионате победила немку одну на какие-то сотые балла. Немка ревёт, вся Европа на её слёзы в телевизор смотрит. Жалко, конечно…”
- Тебе немку не жалко было побеждать? - пристал к ней Столбов.
А она смерила его глазами и говорит:
- Пусть неудачник плачет. Взрослая женщина - нюни распустила…
“Вот какая Юля Фомина. А подружка её закадычная - Маша Уголькова - совсем другая. Она и с виду отличается. Юля - высокая, мускулистая, ей на глаз можно лет пятнадцать дать. Маша - маленькая, худая и сутулится. А краснеет как! Вызовут к доске, она - раз! - и вся красная делается. Её даже дразнить неинтересно - сразу плакать начинает.
Кого хорошо дразнить, так это Ваську Мослова. Выбрали его председателем, так он теперь ходит важный, даже лицо такое озабоченное делает, как будто занят целый день. А на самом деле лодырь.
В прошлом году был председатель Коля Вьюнков, вот это был председатель! И в кино ходили, в театр, и газету какую выпустили, нас за неё шестиклассники даже чуть не побили. И в “Зарницу” победили всех. А этот только заседает - по два часа “пятиминутки” длятся. Жалко, Вьюнков с родителями на Север уехал”.
Вырвал Столбов из тетрадки лист. Стал Мослова рисовать. Голова у Мослова круглая, нос пупочкой, глаза хитрые и бегают, особенно когда струсит. А он всё время трусит. То боится, что от старшей пионервожатой влетит, то, что его ребята переизберут. А уши-то, уши! Как это раньше Столбов не замечал. Нарисовал Столбов председателю длинные ослиные уши. И чтобы с зайцем не спутали, решил подпись сделать. Сначала написал: “Мосёл-осёл!” Посидел, подумал. Неубедительно. Стал стихи сочинять - получилось! Прямо целая басня Крылова:
Наш Васечка Мослов
Осёл среди ослов!
В председатели прорвался,
Но ослом, как был, остался!
Сложил карикатуру вчетверо, написал: “Не вскрывать! Совершенно секретно. Пономарёву И. Лично” - и послал записку по рядам. Но все смотрели и смеялись.
- Столбов! Повтори мой вопрос и ответь на него.
“Пропал”, - подумал Столбов. Медленно поднялся… И тут прозвенел звонок.
Пономарёв покатывался со смеху, разглядывая карикатуру. Вокруг него толпились ребята. Вдруг подбежал второгодник Сапогов, схватил карикатуру, захохотал своим дурацким смехом и потащил листок Мослову.
- Во! А? Во! Эта! Портрет! А?
Васька покраснел, надулся и пошёл на Панаму:
- Твоя работа?
- А что? Тут всё правильно написано: “В председатели прорвался, но ослом, как был, остался!”
- Сейчас же порви! На моих глазах порви! - сказал Васька, а сам просто от злости трясётся.
- Ты что! - не выдержал Столбов. - Это же произведение искусства! Это же сатирическая графика! Сатира графическая! Она, может, лет через сто будет в музее висеть! Ты, Васька, её сохрани, через сто лет большие деньги заработаешь.
- Хорошо, - медленно сказал Мослов, - я её сохраню.
- Носи, Вася, на здоровье! - заорал Столбов и вскочил на парту.
Тут в класс вошёл Борис Степанович.
- Ясно! - сказал он весело. - Теперь ясно, кто будет парты мыть.
- Да я только вскочил, - возмутился Столбов. - Другие всё время бегают!
- Другие будут мыть в другой раз.
- Борис Степанович, вот! - Мослов протянул ему карикатуру. - Вот! - Он словно гордился. - Вот, оскорбляют…
В классе стало тихо.
- Ну, если это тебя оскорбляет… - сказал учитель.
- Значит, ты осёл и есть! - крикнул Столбов и захохотал.
Борис Степанович глянул на него внимательно и сказал:
- Кстати, автор этих стихов себя и своих одноклассников тоже считает ослами.
- Это почему же? - удивился Столбов.
- А тут так написано: “Осёл среди ослов”, и я не понимаю, почему ослов так раздражает, что один из них “в председатели прорвался”. Это справедливо, ведь, значит, льва-начальника они не заслужили.
- Это почему же? - опять спросил Столбов.
- А потому, что они даже не ослы, а зайцы. Стихотворение-то без подписи. Кто писал - трус!
Тут Столбов хотел было сказать: “Да вы что! Это я нарисовал и написал. И ничего тут такого нет, пошутить нельзя”, да только не успел. Васька Мослов вскочил и заорал:
- Это Пономарёв нарисовал. Пономарёв!
- Что же он, сам себе письма пишет? - сказал учитель. - Это письмо Пономарёву адресовано.
- Это он для конспирации.
- Нелогично. Успокойся. - Борис Степанович заложил руки за спину и прошёлся по классу.
- Меня сильно огорчает не то, что вы не умеете шутить, но что вы не умеете отличать остроумие от оскорбления. Как вы медленно взрослеете и как вы медленно умнеете!..
- А Пушкин тоже карикатуры рисовал, - сказал Столбов.
- Пушкин в вашем возрасте свободно владел французским языком, латынью, дружил с умнейшим человеком своего времени, с философом Чаадаевым… А вы, я вижу, живёте со дня на день, не думаете ни о прошлом, ни о будущем. Посмотрите, большинство из вас ничем серьёзно не интересуется… Даже гражданская жизнь, я не боюсь этого слова, гражданская жизнь вашего класса вас не интересует… Ну, ладно! - Он устало потер лоб. - Уж коли зашла у нас сегодня речь о басне, нарушим программу и поговорим сегодня о баснях. Наспи писать уметь надо, ибо басня подчиняется определённым законам… В Древней Греции жил старый и безобразный раб по имени Эзоп…