Любой человек рано или поздно начинает заниматься своим здоровьем. Поэтому вопрос "болеть или не болеть?" должен быть решен без гамлетовских сомнений. Не болеть, но лечиться. И желательно, "со вкусом"! ("Палата №…".)
Здоровье - это очень важно. Под звон фужеров, по телефону и письменно нам неутомимо желают здоровья на праздники и дни рождения. Как будто мы больные. А мы как на "Титанике" - там ведь никто на здоровье не жаловался…
Если относиться к здоровью серьезно, то будешь болеть всю жизнь, пока тебе "земли пухом" не пожелают. Диагнозов открыто великое множество, но еще больше их скрыто в загадочных биологических процессах человеческого тела. Поэтому вопрос "болеть или не болеть?" должен быть решен без гамлетовских сомнений. Не болеть, но лечиться!
Содержание:
ЛОР-ГИНЕКОЛОГ 1
УСТНОЕ НАРОДНОЕ ТВОРЧЕСТВО ПАЦИЕНТОВ 3
СЕКС ПО-БОЛЬНИЧНОМУ 5
Наталья Нестерова
Палата №...
ЛОР-ГИНЕКОЛОГ
Дело происходило в Мексике, где мы с мужем находились в длительной командировке. Время действия - конец восьмидесятых, мне было тридцать три года.
Гуляю в парке с двумя мексиканскими подругами. Лаура как бы между прочим сообщает:
- Сдала анализ Папа-николау, все в порядке, отрицательный.
- Какому папе ты сдаешь анализы? - удивилась я и подумала, что плохо знаю испанский сленг.
Лаура и вторая подруга, Анна-Мария, переглянулись, а потом уставились на меня.
- Наталья, ты хочешь сказать, что никогда не делала Папа-николау?
- Делала? - переспросила я. - Николау? Это Дед Мороз, что ли? Девочки, на дворе июнь месяц. Кстати, в нашем фольклоре Деда Мороза сопровождает внучка, симпатичная девушка в красивом костюме…
Я рассказывала про Снегурочку, но лица моих подруг становились все более хмурыми и тревожными.
- Наталья! - строго сказала Анна-Мария. - Папа-николау - это анализ на рак.
- Может, - с надеждой спросила Лаура, - у ваших гинекологов он по-другому называется?
Родив двоих детей, отечественных гинекологов я, естественно, стороной обойти не могла. И о подобных анализах от них не слышала. Отрицательно помотала головой и робко спросила:
- Рак чего вы имеете в виду?
- Женский! - последовал обобщающий ответ. Далее мне поведали про двоюродную сестру Лауры, тетушку со стороны первого мужа Анны-Марии, а также еще о десятке женщин, которые благодаря Папа-николау были прооперированы на начальном этапе, остались живы и теперь процветают.
- Все женщины сдают этот анализ! - утверждала Лаура.
- До тридцати лет раз в год, после сорока два раза в год, - уточнила Анна-Мария, - пожилым после пятидесяти рекомендуют даже чаще.
- Это больно? - пробормотала я.
- Обычный мазок, - успокоили меня подруги. Благодушное настроение напрочь пропало. Я чувствовала внутри живота противное покалывание, почесывание - словом, подозрительные симптомы.
- Мы тебя запишем к доктору Пересу, - постановила Лаура. - Это очень-очень внимательный врач.
На "очень-очень внимательный" я тогда не обратила внимания. Решила, что это высокая характеристика профессионализма. Мне хотелось побыстрее сдать судьбоносный анализ-мазок со смешным новогодним названием, удостовериться в отсутствии страшного диагноза и жить как прежде.
В назначенный день я приехала в клинику. Сестричка провела меня в маленькую комнатку, велела полностью раздеться и выдала одноразовый бумажный халатик. В туфлях на каблуке и в этом халатике я вошла в кабинет доктора Переса. И замерла на пороге.
Это был кабинет! Не медицинский, а натуральный! С плюшевыми диванами и креслами, с книжными стеллажами, картинами на стенах, торшерами в виде статуй и деревцами в кадках. В одном углу, правда, покоилось гинекологическое кресло, кокетливо прикрытое японской ширмой.
Первой моей мыслью было - каково здесь пыль убирать! Я привыкла к отечественным, пусть убогим, но поддающимся стерильной обработке медицинским помещениям, а тут попала в любовно обставленное гнездышко кабинетного ученого.
Доктор Перес поднялся из-за стола, шагнул мне навстречу. О его внешности, возрасте и особых приметах я ничего сказать не могу. Не потому, что это было давно или я страдаю плохим зрением. Как и большинство женщин, врачу-мужчине я отказываю в половых признаках. Он врач, и точка. Специалист пола не имеет, только профессиональные знания. Ведь если посмотреть на общение пациентки-женщины с врачом-мужчиной с точки зрения обычных межличностных отношений, то получится форменный кошмар. Она приходит и быстренько раздевается, он остается одетым. Она покорно терпит, когда он шарит по ее телу, прощупывает и простукивает. Потом она одевается и уходит до следующего визита. Какая женщина позволит так с собой обращаться? Это даже не дискриминация и не извращение! Это видение из ночного кошмара!
Итак, из внешности доктора Переса я помню только то, что, когда он тряс мою руку, здороваясь, его макушка приходилась на уровне моего носа.
- Прошу! - указал доктор на кресло. - Присаживайтесь, сеньора Наталья.
Он вернулся за свой громадный стол, приобретенный не иначе как на распродаже имущества какого-нибудь старинного замка. А я замешкалась перед креслом.
Мексиканки в большинстве невысокого роста, и выдаваемые халатики придутся им в аккурат до колена. Но на мне халатик был не длиннее мини-юбки. Иначе говоря, приземлиться на бархатную поверхность кресла я могла исключительно голой попой. Что мне не нравилось.
- С вашего позволения! - сказала я привычную фразу.
Вежливые мексиканцы "с вашего позволения" говорят триста двадцать пять раз на день. Когда выходят из лифта раньше других (незнакомых!) пассажиров, когда протискиваются в толпе, когда отвечают при тебе на телефонный звонок, когда достают носовой платок, когда снимают прилепившуюся на твое плечо ниточку и так далее до бесконечности.
- С вашего позволения! - сказала я, сняла халатик, постелила его на кресло и уселась.
Так мы и беседовали: я голая, но в туфлях, доктор за своим викторианским столом. Он задавал вопросы, я отвечала. Вопросов было не десятки, сотни! Сначала мы прошлись по моей женской физиологической судьбе, потом по заболеваниям моей мамы, когда дошли до половой жизни моей бабушки, я сказала:
- Доктор! Бабушка умерла до моего рождения, ее половая жизнь была крайне нерегулярной.
- Вы знаете это из семейных преданий?
- Из учебника истории. С начала века в России сплошь войны, революции, репрессии, какая уж тут регулярность, когда мужики то на фронте, то в тюрьме.
- Очень интересное наблюдение! - похвалил доктор. - А вы знаете, что в Мексике революция началась в тысяча девятьсот десятом, а закончилась в семнадцатом?
- Знаю. У нас в семнадцатом только закрутилось по-настоящему. Доктор, я начинаю мерзнуть!
- Ох, простите, сеньора! - подхватился он. Выбежал из кабинета, принес новый халатик, который я накинула.
Вопросы не закончились, но куда клонит доктор, поначалу я не поняла. Он пространно говорил о каких-то современных теориях происхождения женских заболеваний и путях распространения. Наконец, до меня стало доходить, и я уточнила:
- Вы имеете в виду мужчин? Они… как бы это деликатнее выразиться… погружаясь в… в…
- В вагины разных женщин, - пришел на помощь доктор.
- Тем самым переносят микроскопическую инфекцию?
- Совершенно верно! Наталья! Вы очень умная женщина! Поговорим о вашем муже.
- Не поговорим! Единственное, что я могу вам сообщить, - это то, что я у него жена от первого брака. Доктор! Если мы с вами поставим моего мужа к стенке и наведем на него пистолет, он все равно ни в чем не признается. Мы можем отстреливать у него по очереди руки и ноги, он будет молчать как партизан. Контрольный выстрел в голову тоже ничего не даст, он унесет тайну в могилу. Доктор, зачем мне убивать или калечить мужа, которого я люблю?
- Ха-ха-ха! - рассмеялся врач. - Все русские женщины такие остроумные?
- Все, - кивнула я. - У нас такая жизнь, что обхохочешься.
- Ну, приступим к обследованию! - поднялся врач.
"Наконец-то", - подумала я и незаметно посмотрела на часы. Тридцать минут! Мы полчаса ерундой занимались!
Расслабилась я рано. Доктор подошел ко мне с маленьким металлическим подносиком, увидев содержимое которого я обомлела. На подносике лежали инструменты лор-врача: лопаточка, чтобы в рот заглядывать, и похожие на ножницы щипчики с цилиндриками на концах - их в нос и в уши пациентам толкают. Доктор Перес привычным жестом натянул на лоб широкую резинку с круглым зеркалом.
Не перепутала ли я кабинет и специалиста? Нет! Вряд ли "ухо-горло-нос" будет раздевать меня догола и интересоваться климаксом моей мамы. Лаура! Ее слова про "очень внимательного доктора"! Внимательнее не бывает! Ишь, с какой тщательностью в моем носу высматривает!
Конечно, меня подмывало съязвить на тему, как далеко шагнула мексиканская гинекология, до ушей, можно сказать, добралась. И какая связь, интересно, между ушами и детородными органами? Но я держала язык за зубами. Еще, чего доброго, уроню в глазах иностранного специалиста российских врачей, которые мало того что анализы Папа-николау не берут, обходят вниманием наши носы и уши, но даже не интересуются моральным обликом партнеров своих пациенток.
Удостоверившись, что по части "уха-горла-носа" у меня отклонений не имеется, доктор Перес предложил мне лечь на кушетку за ширмой. Спросил, удобно ли я устроилась. "Все отлично", - заверила я.
И тут случилось такое! Кульминационный момент врачебного приема!
Доктор Перес подошел к выключателю и погасил свет! Кромешная темнота!
Я, кажется, присвистнула от удивления или возмущения. Вот скажите мне! Что может делать врач в темной комнате с горизонтально лежащей практически голой пациенткой? Даже если этот врач гинеколог и лор в одном лице?
Подсказываю: процедура не болезненная и не страшная. Ничего крамольного. Все равно не догадываетесь?
С помощью маленького фонарика он осмотрел мои глаза! Проверил состояние глазного дна!
Когда доктор включил свет, я смирилась с судьбой. Пришла сдать мазок, получаю полную диспансеризацию. За те же деньги, между прочим. Сплошная выгода!
Стоит ли говорить, что доктор не оставил без внимания мои сердце и легкие, отбил дробь на спине и сообщил, что моя печень находится в положенном месте и не выступает за край реберной дуги.
Прошел почти час с начала приема, когда мы, наконец, добрались до цели визита. И дернула меня нелегкая поддержать разговор о русской и латиноамериканской литературе! Я высказала несколько замечаний о влиянии Достоевского на Кортасара и Маркеса, чей творческий метод вошел в литературоведение под названием магического реализма.
Доктор Перес любил читать! Он живо развил тему, напомнил мне о Хуане Рульфо и его единственном романе - предтече магического реализма…
Картина! Я лежу на гинекологическом кресле, которое точнее было бы назвать пыточным станком, ноги задраны вверх. Доктор сидит напротив на стульчике, голова аккурат между моих коленей. Жестикулирует кошмарными инструментами и бубнит сквозь маску: ах, Маркес… о, Кортасар… в последнем эссе Октавио Паса… А делом не занимается!
Мне же, мягко говоря, не до Маркеса и не до нобелевского лауреата Октавио Паса. Поднимаю голову и, теряя терпение, сообщаю:
- Доктор! У меня богатая фантазия, но разговаривать в подобной позе о литературе мне не нравится!
- Почему? - совершенно искренне удивляется он.
Поскольку избежать физиологического натурализма, описывая гинекологическое обследование, невозможно, эту часть визита я пропущу. Мазок был взят. Но точку в истории ставить рано.
От доктора Переса я уходила, пошатываясь от усталости. Чувствовала себя призывником, которого на медкомиссии в военкомате за пару часов признали годным к обороне родины. Сравнение неточное: говорят, в военкомате ребят выстраивают в ряды, и по шеренгам быстренько бегают врачи разных профилей, один в горло заглянет, другой стетоскоп к груди приложит, третий по коленке молоточком стукнет. У меня было наоборот - я в единственном числе, а доктор многолик.
На прощание доктор Перес сказал:
- Через пять дней позвоните. Если анализ отрицательный, сестра вам скажет. А если у нас возникнут какие-либо сомнения, ни в коем случае не расстраивайтесь! Ни в коем! Мы повторим анализ, и вообще не надо волноваться и…
И еще некоторое время он внушал мне оптимизм, чем вызвал большую настороженность. В назначенный день звоню.
- Ах, это вы, сеньора Наталья, очень приятно! - здоровается сестра. - С вами доктор хотел поговорить лично. Он сейчас на операции, будет через три часа. Освободится и обязательно сам вам позвонит.
Я положила трубку на рычаг дрожащей рукой. Сам позвонит! Что бы это значило? Только одно! У меня страшная болезнь, рак!
Умирать ужасно не хотелось. И было обидно изводить себя в одиночестве. Поэтому я подключила мужа, то есть стала в мрачных красках описывать свалившееся на меня несчастье и его последствия. Слов утешения, призывов не торопиться с выводами я не слышала.
Вы видели, как самосвалы вываливают тонны гравия и песка в место прорыва плотины? Сыплют и сыплют, а реке хоть бы что, бушует, не замечая мелких камешков. Так и я была глуха к разумным увещеваниям. Мрачная фантазия разыгралась, меня несло.
- После моей смерти, - говорила я мужу, - ты, конечно, женишься второй раз. Да и почему бы не жениться? Молодой мужчина, в расцвете сил. Вот и Галя на тебя заглядывается, и Катя неровно дышит, а Ира вообще совесть потеряла и над каждой твоей глупой шуткой полчаса хохочет. Но учти, дорогой! У Гали кривые ноги, у Кати в мозгах полторы извилины, а у Иры вообще не осталось ни одного своего зуба, сплошь коронки. Про-те-зы!
- Какое мне дело до Ириных протезов? - воскликнул муж. - О чем ты говоришь?
- Неужели не понятно? Я говорю, что ты должен выбирать жену не по смазливому личику, не по длине ножек, а по материнским качествам. У нас же дети! О, мальчики мои! - зарыдала я. - На кого я вас оставлю? Ваша мама очень плоха!
- Еще полчаса назад ты была не так уж плоха, - сказал муж. - Пожалуйста, не плачь!
Мы сидели на диване. Одной рукой он обнимал меня за плечи, в другой держал носовой платок, вытирал слезы и высмаркивал мой нос. Я продолжала перечислять и выбраковывать кандидаток на свое супружеское место.
- Хорошо! - сдался муж. - Мать Тереза! Тебя устроит мать Тереза?
Я представила маленькую сухонькую, как чернослив, монашку (она тогда была еще жива) и заплакала с новой силой - теперь уже от жалости к мужу и его горькой доле.
- Что опять не так? - спросил муж.
- Мать Тереза воспитала тысячи обездоленных детей, но нормальный мужчина согласится лечь с ней в постель? О! Какой ты благородный! Тебе срочно нужно писать статью, а ты меня утешаешь! Какой ты прекрасный!
- Порассуждай на эту тему, - поднялся муж, - я сейчас!
Он подошел к бару, достал бутылку коньяка и щедро плеснул в стакан. Среди бела дня хлобыстнул полстакана и не скривился! Шумно выдохнул, налил в тот же стакан дозу поменьше и подошел ко мне.
- Наточка! Ты должна взять себя в руки! Я послушно кивнула.
- Милая, выпей лекарство! Я опять кивнула.
- Три глубоких вдоха, - командовал муж. - Теперь выдохнула и - раз! - Он влил в меня коньяк. - Не дышим! Не дышим! Можно дышать! Полегчало?
Я развела руками: точно сказать не могу, но плакать уже не хочется. Хочется заняться конкретным делом.
- Надо написать завещание, - сказала я. - То есть не в полном смысле завещание, большого добра не нажили, а нравственное завещание. О детях! С первого взгляда может показаться, что наши мальчики хулиганы, оболтусы и проныры. На самом деле они обладают тонкой душевной организацией! А какие таланты! Еще не до конца мной раскопаны, но перспективы великолепны. Дорогой, мы ведь не позволим загубить таланты наших детей?
Пока я вдохновенно и пространно рассуждала о гениальности наших детей, муж курсировал от бара к дивану, наполняя стаканы. Его мельтешение мне надоело, и я сказала:
- Неси сюда бутылку, хватит маятником работать. Знаешь… - мечтательно произнесла я, - на краю могилы человек испытывает удивительное чувство легкости и всепрощения…
- После коньяка, - заметил муж, - человек испытывает аналогичное чувство.
Вовремя он меня остановил. Я уж была готова сказать ему: женись на ком хочешь, хоть сейчас…
- Наточка! У тебя язык чуть-чуть заплетается. А как у нас с испанским?
- Отлично! Я скажу доктору Пересу: "Кабальеро Перес!.."
- Лучше "сеньор", - перебил муж, - "кабальеро" он может неправильно понять. "Сеньор Перес" или "сеньор доктор", запомнила? Или мне с ним поговорить?
- Ты ничего не понимаешь в медицине, - отказалась я. - Ты не можешь запомнить такую простую вещь, что анальгин - это метамизол натрия. Кто мне вместо анальгина купил дезинфицирующее средство, чего-то там натрия? А доктор Перес! Он! Такого широкого профиля! Даже в темноте исследует.
Как ни были затуманены мои мозги алкоголем, я все-таки сообразила, что рассказ о "внимательном-внимательном" докторе мужу не очень понравится.
Раздался долгожданный звонок. Прежде чем я взяла трубку, муж напомнил:
- Говорить четко, ясно и ТРЕЗВО!
- Здравствуйте, Наталья! - жизнерадостно приветствовал меня доктор Перес. - Как вы себя чувствуете?
- Пока хорошо, - проблеяла я.
- Замечательно! Я хотел уточнить у вас имя того русского писателя, о котором вы упоминали и который писал об изменениях психики и восприятия окружающего мира больным человеком.
- Василий Николаевич Гоголь.
- Николай Васильевич Гоголь, - поправил меня муж, который стоял рядом и напряженно прислушивался к разговору.
- Ой, извините! Николай Васильевич Гоголь. Продиктовать по буквам? Пожалуйста…
- Анализ! Анализ! - тихо напоминал муж.
- Анализ ситуации пациентом, - говорил доктор Перес в трубку, - особенно если это писатель, человек образного мышления, представляет огромный интерес. В некотором смысле даже больший, чем ученого-естествоиспытателя. Вы не знаете, переводили Хохоля на испанский язык?
- Статьи и переписку Гоголя переводили на испанский? - переадресовала я вопрос мужу.
- Не знаю. Какого черта? Что с твоим анализом? Как его? Мама? Папа? Дед Мороз?
- К сожалению, - проговорила я в трубку, - сейчас я не могу точно сказать, есть ли полные переводы Гоголя на испанский. Доктор! - Голос мой завибрировал. - Какой у меня Папа-николау?
- Отрицательный, конечно!
- Отрицательный! - сообщила я мужу и развернулась в сторону, чтобы продолжить разговор о литературе.
Мы болтали с доктором еще минут десять. Я записала название нового романа замечательной мексиканской писательницы Лауры Эскивель, работавшей все в том же стиле магического реализма, мы посетовали, как мало переводят русских современных писателей. Доктор сказал, что будет рад видеть меня через полгода. Я заверила, что непременно явлюсь, а сама подумала: фигушки, хватит с меня литературной гинекологии.