При этом в глубине души она сознавала, что благополучной своей жизнью она обязана деньгам мужа. А что касается Эсмеральды, то раз уж она единственная ее дочь, придется принимать во внимание и ее.
Я же, хоть и была вне игры, забывать о себе не позволяла. Кузина не могла не заметить улыбку, которую скрыть мне не удавалось, когда начинались бесконечные обсуждения «добродетельных» проектов для бедных людей. Несомненно, она ощущала мое нежелание плясать под ее дудку. И конечно, она убеждала себя, что все это — от неблагородных кровей, которые достались мне со стороны отца. Кстати, никаких подробностей о его родственниках она не знала. Наши с ней отношения определились уже в первые годы моего пребывания в доме. Мне было лет десять, когда я была вызвана для серьезного разговора.
— Эллен, — начала она, — я считаю, подошло время нам с тобой поговорить всерьез.
Я стояла перед ней — крепкая десятилетняя девочка с копной темных, почти черных волос, с глазами глубокого синего цвета, с коротким носиком и упрямым острым подбородком.
Под ногами у меня расстилался персидский ковер. А находились мы в комнате, именуемой ее кабинетом. Именно здесь трудился ее личный секретарь, составлял для хозяйки бесконечные письма и, в сущности, ведал всей знаменитой благотворительной деятельностью, за которую кузина снискала уважение ее величества.
— Итак, Эллен, — произнесла она, — нам надо объясниться. Тебе стоит уяснить свое положение в вашем доме, не так ли?
Ответа она не захотела дождаться и продолжала:
— Думаю, ты не можешь остаться неблагодарной ко мне… и к кузену Уильяму Лорингу (ее мужу) за содержание и заботу. Мы, конечно, могли после кончины твоей матери определить тебя в приют, но все же ты нам родня, и хотя близкой ее не назовешь, мы тогда решили взять тебя под свою опеку. Твоя мать, как ты знаешь, была замужем за Чарльзом Келлевэем. В результате этого брака родилась ты.
В этот момент ее огромный нос чуть скривился, что свидетельствовало о презрении к обоим моим родителям и, соответственно, к их отпрыску, то есть ко мне.
— Прямо скажем, неудачное было замужество. Совершенно они не подходили друг другу…
— Они, должно быть, женились по любви, — почти дословно повторила я мнение няньки Грейндж, чья тетка когда-то возилась еще с самой кузиной Агатой и была осведомлена обо всех семейных делах.
— Изволь не прерывать меня, — провозгласила кузина, — речь идет об очень серьезных вещах. Твоя мать, наперекор семье, выскочила замуж за человека родом из неведомых краев, о которых мы не слышали никогда. — Она сурово взглянула на меня. — И уже меньше, чем через год появилась на свет ты. И совсем скоро после этого твоя матушка оставила супружеский кров и явилась снова в родные стены, только уже с ребенком на руках.
— Мне тогда было три года, — продолжала я цитировать няньку Грейндж.
Брови кузины взметнулись.
— Повторяю, изволь не перебивать. Она тогда ничего… не объяснила, ничего не сказала, просто села на шею твоей бабке, да еще и ребенка посадила. Но два года спустя твоя мать скончалась.
Да, тогда мне было пять лет. Я смутно ее помню: крепкие материнские объятия, которые я так любила, и необъяснимое чувство покоя и уверенности, о существовании которого я не подозревала, пока не лишилась мамы. В памяти мелькают нечеткие образы — вот мы сидим на прохладной траве, рядом мама, в руках у нее альбом для эскизов. Рисовала она постоянно, при этом всегда прятала свой альбомчик от бабушки. Конечно, даже я, такая маленькая, ощущала, что маме несладко жить в немилости, и для меня было счастьем чувствовать себя ее опорой и защитницей.
— Ты ведь любишь меня, правда, Эллен? — говорила она обычно.
— Несмотря ни на что — любишь?
Эти слова до сих пор звенели в ушах, стоило мне только о ней вспомнить, и какая же досада разбирала меня, что тогда я, пятилетняя малышка, не в состоянии была осознать, что же происходит с ней…
— Твоя бабушка была уже в том возрасте, когда нет сил растить маленького ребенка, — продолжала тем временем кузина Агата.
Да уж, мрачно подумала я.
Мне бабушка казалась невероятно старой — с ее поджатыми губами, холодным взглядом и неизменным белым чепцом, без которого, по-моему, ни разу я ее не видела. Да, эта грозная старуха внушала мне ужас, особенно, когда я поняла, что осталась одна на свете, что лишилась навсегда любви и опоры, что отныне мне предстоит самостоятельно выпутываться из бесконечных несчастий, которые, я считала, будут постоянно преследовать меня. К счастью, я обладала большим запасом душевных сил, чтобы развить в себе стойкость характера и спокойно переживать упреки и вздохи о моем будущем. Смерть бабки не опечалила меня нисколько, да я и не пыталась даже притвориться скорбящей.
— Перед кончиной твоя бабушка обратилась ко мне, — продолжала кузина Агата свою речь, — с просьбой позаботиться о тебе, и я дала ей торжественное обещание у ее смертного одра. Теперь я намерена выполнить свое обещание. И тебе следует понимать, что только благодаря этому ты не попала в приют, не была отдана в учение к горничным или мастеровым, в крайнем случае, если бы ты проявила способности к обучению, тебя могла ждать судьба гувернантки. Но так или иначе, ты здесь, в моем доме, ты учишься и живешь наравне с моей дочерью Эсмеральдой, совсем как настоящий член семьи. Потрудись не забывать об этом. Я не требую от тебя благодарности, но все жду ее. И не воображай, что тебя в будущем ожидают блага и преимущества, положенные моей родной дочери. Тебе с твоим характером вряд ли это пошло бы на пользу. Когда ты повзрослеешь, скорее всего тебе придется самостоятельно обеспечивать себя. И я всерьез советую тебе по возможности больше почерпнуть знаний и навыков сейчас, пока судьба к тебе благоволит… нашими стараниями. С тобой станет заниматься гувернантка, учителя, так что по достижении восемнадцатилетия ты будешь неплохо образованной молодой женщиной. Предстоит также усвоить правила этикета, хорошие манеры, основы ведения домашнего хозяйства. И тебе, Эллен, надлежит заниматься этим со всей серьезностью. Учись как можно большему и ни на минуту не забывай, что только моей душевной щедрости ты обязана этим возможностям в жизни. Все!
Предполагалось, что аудиенция закончена, и я должна была отправиться восвояси, предаваться размышлениям по поводу этой речи, умиляться невиданному счастью и самоуничижаться, что, по всей видимости, должно было стать критерием моей нравственности. Но как раз именно этих чувств мне, увы, заметно не хватало. На мгновение показалось, что кузина Агата смотрит на меня теплым, довольным взглядом, однако впечатление это быстро рассеялось, как только я поняла, что удовлетворена она вовсе не мною, а исключительно собою и очередным содеянным добром: взять дитя в дом, «довести до ума», выпустить в жизнь… на все четыре стороны. А если что и устраивало ее во мне лично, так это досадные недостатки, которых было предостаточно, и я понимала, что это тешит ее даже больше сознания собственной доброты по отношению к такой обузе, как я.
Наверное, всем очевидно, что у меня не было теплых чувств к кузине Агате. По характеру мы были диаметрально противоположными людьми. Я выяснила, что являюсь единственной из всех домочадцев, кто смеет перечить ей. В раннем детстве я ужасно боялась, что меня могут отправить все-таки в приют; однако скоро я поняла, что это мне не грозит, ибо кузина Агата никогда бы не позволила себе так опуститься в глазах знакомых: решительное избавление от меня выглядело бы позором.