Киноповесть, ставшая основой исторического фильма "Царь Иван Грозный", о мотивам повести А. Толстого "Князь Серебряный". Царствование Ивана Грозного - это время славы, роскоши и жестокости, время, когда все понятия извращались, низость называлась добродетелью, а предательство входило в закон. Но даже тогда были люди, подобные князю Серебряному или Морозову. "Они шли прямой дорогой, не боясь ни опалы, ни смерти; и жизнь их не прошла даром, ибо ничего на свете не пропадет, и каждое дело, и каждое слово, и каждая мысль вырастает как дерево".
Валентин Ежов, Наталья Готовцева, Павел Которобай
Горькая любовь князя Серебряного
Посреди широкой снежной дороги, уходящей от Москвы в даль к синему лесу, стоял царский обоз. Сам царь, Иван Васильевич Грозный, сидел в широких, расписных, с узорчатой резьбой, санях, в меховом тулупе, накинутом на плечи.
Позади него из таких же саней сверкала черными глазами его пятнадцатилетняя жена, черкесская княжна Темрюковна. Дальше тянулись почти до города остальные возки. Впереди и вокруг царских саней гарцевали на конях люди из его близкой свиты. Среди них были Малюта Скуратов, Василий Грязной, молоденький красавец Федор Басманов, князь Афанасий Вяземский. Все в раззолоченных кафтанах, отделанных дорогими мехами.
Задумчиво опустивший голову царь вдруг услышал голос:
"Слышь, Ивашко! Не искушай Христа и Пресущественную Троицу нашу!.. Воротись домой, Ивашко! Не гневи Бога".
Царь поднял голову и увидел стоящего перед ним блаженного Василия. Босые ноги юродивого погрузились по щиколотку в снег. На раскрытой груди его и поверх рубища висели на цепях большой крест и тяжелые вериги. Он продолжал, глядя в очи царя:
- Ты царь!.. Твоя должность - печалиться о животе людишек твоих. Воротись, Ивашко!
Царь, притворно вздохнув, кротко ответил:
- Поздно, Вася. Я решил схиму принять. И чин у меня теперь совсем малый будет: простой игумен, а они - братия. - Царь указал на всадников.
Вася повернулся к всадникам, поднял свою здоровенную клюку и потряс ею.
- У-у-у!.. Кромешники!.. Тьфу на вас! - Грязной, будучи всегда вполпьяна, испуганно посмотрел на блаженного и спрятался за спину Малюты. А тот кривился улыбкой. Вася снова повернулся к царю.
- Не видишь ты ничего, Ивашко, а я вижу!.. Вижу! - Он склонился ближе к царю, пристально поглядел ему в лицо, перевел взгляд на усы, бороду.
Царь, скрывая испуг, начал отстраняться.
- Вижу, - прошептал блаженный. - Не пройдет и месяца, и Господь подаст первый знак. - Он уставил палец к пышным холеным усам царя, медленно перевел на густую бороду. - Облезут наголь твои усы и борода!.. Попомни, Ивашко, - первый знак!
Юродивый повернулся и побежал по снежной целине в сторону окраинных домов. Над домами, над рощей за ними виднелись причудливые главки храма Покрова Пресвятой Богоматери, который после смерти блаженного Васи народ будет звать его именем. Он будет похоронен под сводами этого храма.
Царь, нахмурившись, ощупал бороду и усы, ткнул посохом возницу. Сани тронулись.
Стоявший по обочинам московский народ повалился на колени. Понеслись вопли:
- Не бросай нас, батюшка!
- Вернись, Иване!
- Государь, не оставляй!
Царь приподнялся, ответил:
- Не осуждай, люд московский!.. Поклонись боярам своим. Черной изменой да подлостью извели они царя твоего! Нету моченьки боле! Отрекаюсь!.. От всего отрекаюсь! Ухожу в обитель свою! Буду Бога молить за вас и за Русь святую!
- Не уходи, государь!
- Не бросай сирот своих! - неслось с обочин.
Сани понеслись быстрее. Царь, опустившись на ковры, склонился к своему молодому советнику, к своему любимцу Борису Годунову. Тихо сказал:
- Видит Бог, Борис, голову положу, а изведу вражье племя! Не прощу боярам обиды.
- На все воля твоя, государь, - ответил Годунов, тихо улыбнувшись.
Молодой князь Никита Романович Серебряный, весь в дорожной грязи, скакал впереди небольшого отряда ратников. Много дней прошло, как покинули они Литву.
Скакал, загоняя коней, теряя по дороге отставших. Спешил так, как только может спешить человек к самой желанной цели своей жизни.
Сразу за ним, стараясь не отставать, скакал, нахлестывая лошадь, его старый слуга и стремянный Михеич.
Заросшая дорога шла через дикие поляны, перелески, рощи.
Князь свободно сидел в седле, глядя только вперед, думал о своем. В который раз в его ушах звучал ласковый девичий голос: "Не бойся ничего. Тебя не убьют, князь. Я буду молиться за тебя". И перед газами его вставали картины прошлого.
Масляничное гулянье в Москве. Все звуки покрывает веселый перезвон сорока сороков московских церквей.
С высокой горы мчатся санки, в которых сидит молодой князь Никитка Серебряный, а позади прильнула к нему шестнадцатилетняя боярская дочь Елена Плещеева-Очина, уже сейчас обещающая быть одной из первых московских красавиц. Длинные косы ее выпущены поверх шубки и метут накатанный снежный склон. Громко смеется Никитка. Сани опрокидываются, и они с Еленой вываливаются в снег. Серебряный не спешит подниматься, ищет губы лежащей в снегу Елены… Потом перед его мысленным взором предстал праздник Троицы на Москве. Все украшено зеленью, и снова над городом веселый колокольный перезвон…
Никита с Еленой на качелях. Ей семнадцать. Качели висят на длинных веревках меж высоченных дубов. В веревки вплетены разноцветные ленты, а сами качели представляют из себя расписную гондолу с головами сказочных чудовищ по носу и корме. Высоко взлетают Никита и Елена, высоко взлетают ее косы, а ветер задирает ее платье, оголяя стройные полные ноги девушки. Никита не может оторвать глаз от этих ног. Кружится голова у Елены. Никита останавливает качели и вынимает из гондолы Елену, несет ее через рощу, по берегу Москвы-реки. Девушка прижимается щекой к его щеке.
И еще одна картина встала перед ним. У ворот дома Елены в боевом снаряжении стоит он, Никита Серебряный, держит под уздцы заседланного в поход белого коня. Елена смотрит в грустные глаза князя и ласково говорит: "Я дождусь тебя. Не бьйея ничего. Тебя нё убьют, князь, я буду молиться за тебя". Она обнимает его и подставляет губы… Но тут князя разбудил голос его стремянного Михеича: "Нет сил боле, князь!.. Вели отдохнуть".
Князь Серебряный, тряхнув головой, придержал коня. Посмотрел в умоляющие глаза поравнявшегося с ним Михеича. Тот продолжал:
- От самой Литвы коней, почитай, не расседлывали!
- А далеко ль еще до Москвы? - спросил князь.
- Эхва!.. Ты седни уже разов пять спрошал. До Москвы еще ехать и ехать. А загоним коней - пеши и вовсе не дойдем!
Серебряный оглядел высокие деревья глухого леса, подъехавших ратников.
- Выедем на луг, расседлаем.
Он тронул коня, и вскоре его отряд, миновав лес, вырвался на луг. Неподалеку виднелось небольшое село.
В селе Медведевке, стоявшем при дороге на Москву, к небольшой церквушке с двух сторон приближалась свадебная процессия. По одной дороге шагали дружки жениха, парни с расшитыми полотенцами через плечи. Жених, богатырского вида увалень, сиял от счастья во все свое широкое рябоватое лицо.
Другой тропинкой вели невесту. С веснушками по переносью и пухлыми малиновыми губами, она шла, опустив ресницы.
Звонко раздавался между обрядовым пением девичий смех и дружный гогот парней.
Свадьба подошла к церковному крыльцу.
Следуя обряду, священник соединил руки молодых, накрыл епитрахилью, повел невесту с женихом в церковь.
- А-а-а!!! - вдруг дико заверещала одна из девиц, оглянувшись.
Опричники наехали как тати. Монашеские скуфейки, черные рясы и сапоги, черные кони все в черной сбруе, у седел - собачьи головы и метлы. Только один, скакавший впереди, чернобородый детина был в красном кафтане и рысьей шапке.
Парни и девки кинулись врассыпную.
Невеста обомлела от ужаса.
Священник поднял над головой напрестольный крест, пытаясь возразить, но его загнали в церковь и заперли засовом.
Невеста испуганно озиралась по сторонам. Жених молчал, разинув рот.
- Эй, тюха!.. Ты что ль жених-то? - прищурился чернобородый, перегнувшись в седле.
Парень почесал затылок.
- Чаво?
- Чаво! Чаво! - опричник спрыгнул с коня, осклабился. - Ай, девка! - подмигнул он невесте. - Ярочка, конопатая! Подь сюда, кому говорю!
Еще двое спешились, подхватили невесту под руки.
- Митя, чего они? Митенька! - закричала она. - Митя-а-а!
- Пусти! - опомнился наконец жених. - Отдай! Не трожь!.. А то осерчаю!
- От, пенек! - захохотала опричная братия. - Сам Матвей Хомяк с ним породниться желает, а он не рад.
Парень засучил рукава, плюнул в могучие кулаки и врезал одному так, что тот, отлетев к церковному крыльцу, хряснулся о ступени и затих.
Но тут ременная плеть со свинцовым грузилом, одним, ударом которой охотники просекают голову волку, сбила парня с ног.
- Люди добрые!.. Что же это? - вопила невеста. - О-ой, о-ой, о-о-оо-оой!!!
Чернобородый тащил ее в церковный сарай у погоста. Двое помогали ему.
Митька так и остался лежать возле церковного крыльца.
В полумраке сарая, по углам, грудилась, церковная утварь. К стенам были прислонены могильные кресты, заступы. У повозки, на клочьях сена, была распята невеста Митьки. Двое держали ее. Один - за руки. Другой - за ноги. Девка уже не визжала, а только тоненько скулила;
- Дяденьки, отпустите… Дяденьки! Чернобородый, скинув кафтан, склонился над ней и одним движением своей здоровенной лапы разодрал ей одежду от горла до подола. Обнажились крепкие груди, крутой живот и толстые ляжки девицы. Хомяк, торопливо развязав ширинку, повалился на нее. Девка вновь завизжала.
Хомяк закрыл ей ладонью рот и тут же отдернул руку.
- Кусается, стерьва! - заржал державший руки.
- Нужно уметь кошечку греть; чтобы она не царапалась! - хохотнул другой.
Хомяк сорвал со своей головы рысью шапку и заткнул ею рот девицы.
Князь Серебряный в окружении своих ратников стоял на краю леса. Скрытые кустами, все молча смотрели на село, раскинутое внизу. Это была Медведевка. Оттуда доносились истошные крики.
Там метались всадники в черных одеждах.
- Кто же это может быть? - спросил Серебряный.
- Разбойные люди, видать, - сказал Михеич. - Ишь, злодей, скотину хочет срубить! - кивнул он на всадника с саблей в руке, гнавшегося за коровой.
- С того краю лес близко подходит. Подъедем тайно и ударим.
- Их же вдвое против нас, князь! - сказал Михеич.
Серебряный ничего не ответил ему.
В Москве, в церкви, молилась Елена. В храме народу не было, только лики святых, освещенные лампадами, внимали тихому голосу.
- Услыши меня, мать Пресвятая Богородица! Услышь молитву мою!.. Спаси и помилуй раба божьего, воина Никиту! Спаси его от меча, от пули и от стрелы спаси.
Первая московская красавица, двадцатилетняя Елена Дмитриевна, молилась Божьей матери.
- Пресвятая Богородица! - шептала она. - Изнемогает душа моя, истомилось сердце в ожидании… Молю - не оставь меня, беззащитную. Сотвори так, чтобы скорее вернулся он - свет очей моих.
- Я не помешал твоей молитве, Елена? - услышала она голос.
Высокий, чернокудрый, к ней подходил князь Афанасий Иванович Вяземский. Глаза его выражали безнадежное отчаяние. Он шагнул вперед и встал напротив Елены. Она отвернулась.
- Что ж ты отворачиваешься, Елена Дмитриевна? Что ты делаешь со мной?! - с яростной горечью спросил Вяземский.
Поднявшись с колен, Елена хотела уйти, но Вяземский заступил дорогу.
- Пойми, Елена, я не могу без тебя! Не могу вымолить себе покою! Что ты глаза отводишь?
- Оставь, князь, ради Христа не надо, не унижай себя! - побелев лицом, прошептала Елена.
И она быстро пошла из церкви.
Вяземский рухнул на холодные плиты. На его глазах заблестели слезы.
- Господи! Где ты?! - воззвал он. - Я не могу жить! У меня тут, - прижал руку к сердцу, - у меня тут что-то такое, что не дает мне жить… Я умру, если она не станет моею! Помоги мне, Господи!
Свечи, слегка потрескивая, оплывали.
Около церкви холопы Вяземского ожидали хозяина. Увидев торопливо вышедшую из церкви Елену, опричники оживились, послышались реплики:
- Ишь ты!.. Обратно нос задрала!
- И чего бабе надо? Отчего наш князь ей не глянется?
- Оттого!.. Упрашивает, ублажает…
- Во, во! Взял бы за косы, да отволок в кусты!
- Это - да! Это б… Сама его под венец потащила!
- Князья!.. Слабы они на эти дела! - прозвучало с презрением.
- Да не-е… - стал пояснять один. - Другую может и отволок бы. А ейный отец, что под Казанью убили, царский окольничий был!
- Ого! Потому, знать, и спесивая.
- Да-а, сирота, а спесивая!
Мрачный Вяземский, выйдя из церкви, молча взмыл в седло, пустил скакуна в опор. Холопы поспешили за своим хозяином.
Разорившие свадьбу опричники с гиканьем метались по Медведевке.
Красный кафтан Хомяка огнем горел на солнце.
- Шерстить всех подряд!.. Хватать девок, ребята! Ничью кровь не жалеть!
Крестьяне убегали, кто куда мог. В поле, в рожь, в лес.
Нагнав старика, один из молодых опричников поставил поперек коня.
- Ты, старый хрен! Здесь девки были, бабы!.. Куда все попрятались?
Мужик кланялся молча, будто язык отнялся.
- На березу его! - закричал Хомяк. - Любит молчать, так пусть на березе молчит!
Один из всадников встал в седле во весь рост, перекинул через березовый сук веревку.
Несколько всадников сошли с коней, схватили мужика.
- Батюшки, отпустите, родимые! Не губите! - завопил тот.
- Ага! Развязал язык, старый хрыч! Да поздно! В другой раз не будешь шутить. На сук его!
Опричники потащили мужика к березе, накинули на шею петлю, схватились за веревку, чтоб подтянуть наверх мужика. В эту минуту из проулка вылетели всадники Серебряного. Их было вполовину меньше, но нападение совершилось так быстро и неожиданно, что они в один миг опрокинули опричников.
Князь рукоятью сабли сшиб наземь Хомяка, спрыгнул с коня.
Придавил ему грудь коленом и стиснул горло.
- Кто ты, мошенник? - спросил князь.
- А ты кто? - отвечал опричник, хрипя и сверкая глазами.
Князь приставил ему пистолетное дуло ко лбу.
- Отвечай, окаянный! Застрелю!
- Я тебе первый кровь пущу! - зло сплюнул Хомяк, не показывая боязни.
Курок пистоли щелкнул, но кремень осекся, и опричник остался жив.
Князь посмотрел вокруг себя. Несколько опричников лежали на земле, других вязали княжеские люди.
- Скрутите и этого! - сказал князь, поднимаясь.
- Смотри, батюшка! - Михеич показал пук тонких и крепких веревок с петлями на конце. - Какие они удавки возят с собою!
Тут ратники подвели к князю двух лошадей, на которых сидели два человека, связанные и прикрученные к седлам.
Один - старик с седой головой и длинной бородой, другой - черноглазый молодец, лет тридцати.
- Что за люди? - спросил князь.
- Нашли за огородами, и охрана приставлена.
- Отвяжите их!
Освобожденные пленники, потягивая онемелые руки, остались посмотреть, что будет с побежденными.
- Слушайте, кромешники! - князь подошел к связанным опричникам. - Говорите, кто вы такие?
- Что, у тебя глаза лопнули, что ли? - отвечал один из них, кивая на метлу и собачью голову, притороченные к седлу. - Известно кто! Царские люди!
- Как вы смеете называться царскими людьми? - вскричал Серебряный. - Говорите правду!
- Да ты, видно, с неба свалился, - сказал с усмешкой Хомяк, - что никогда опричников не видал!
- Вот что, - наклонился князь к нему.-/Если не скажешь, кто ты, как Бог свят, велю тебя повесить!
Тот гордо выпрямился.
- Я - Матвей Хомяк! - отвечал он бесстрашно. - Стремянный Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского. Служу верно моему господину и царю нашему… Может, ты и про Малюту Скуратова не слыхал? - Он усмехнулся. - А теперь скажи и ты, как тебя называть, величать, каким именем помянуть, когда мы тебе шею свернем?
Князь взорвался.
- Ты!.. Ты на царя клеветать?!.. Всех повесить! - приказал он ратникам.
Те стали быстро накидывать опричникам петли на шеи.
Тут младший из двоих, которых князь велел отвязать от седел, подошел к нему.
- Слышь, боярин, не вели вешать этих чертей, отпусти их. И этого беса, Хомяка, отпусти. Не их жаль, а тебя, боярин.
Князь с удивлением посмотрел на незнакомца.
- Ты-то зачем за них вступаешься? - спросил Серебряный.
- Конечно, боярин, кабы не ты, висеть бы нам вместо их! А то и с живых кожу содрали бы! И все же поверь мне - отпусти их, жалеть не будешь. - Черные глаза глядели твердо и проницательно. - Ты, видно, давно на Москве не бывал, а там теперь не то, что прежде, не те времена.
Князя, вероятно, не убедил бы незнакомец, но гнев его успел простыть.
- Скрутите их покрепче и отведите к ближнему старосте! - приказал Серебряный старшему ратнику с товарищами. - Пусть он предаст их правосудию!.. А нас на царской дороге нагоните! - добавил он.
- Власть твоя, - сказал незнакомец. - Только староста их тут же развяжет.
Михеич слушал все молча, почесывая за ухом.
- Батюшка боярин, - сказал он, - Уж коли ты их от петли помиловал, то дозволь, перед отправкой-то, влепить им по полсотенке плетей, чтоб вперед помнили, тетка их подкурятина!
Молчание князя было принято за согласие.
Несмотря ни на угрозы, ни набешенство Хомяка, ратники приступили к делу. Стянув со связанных пленников порты и уложив на землю, дружно начали всыпать им горяченьких.
Лежащий возле церкви жених Митька очухался. Он мотал большой башкой, вытирая рукавом натекшую на глаза кровь. Поднялся на ноги. Покачиваясь, утвердился, оглядел все вокруг.
Из раскрытых ворот сарая донесся стон. Митька, пошатываясь, пошел к воротам сарая.
Невеста лежала с задранным подолом у повозки. Белели ее полные ноги.
Митька стоял в проеме ворот, вглядывался в полутьму.
Невеста его, открыв глаза, глядела на него не узнавая. Вдруг тихо заскулила:
- Дяденьки, отпустите!.. Больно!
Митька, открыв рот, испуганно смотрел на нее.
- Что ты? Это ж я, Митька… Ты что? - он подошел к невесте, стал гладить волосы.
Глаза ее стали более осмысленными. Она отшатнулась и завыла громко.
- Уйди-и!.. У-у-у!
Широкая, ободранная рожа Митьки сморщилась, и он осел наземь.
Порка подошла к концу.
- Это самое питательное дело, - сказал Михеич, подходя с довольным видом к князю. - Оно вроде и безобидно, а все ж памятно будет.
Ратники привязывали осилами одного к другому опричников.
- Как приеду на Москву, обо всем доложу царю! - пообещал Серебряный, садясь в седло.
- Боярин, - вновь подошел к нему черноглазый незнакомец. - Уж если ты едешь с одним стремянным, то дозволь и мне с товарищем к тебе примкнуться. Вместе все веселее будет!