В истории трагической ошибки хирурга Владимира Шарифова, героя повести "Я встану справа", раскрывается тема профессиональной и гражданской ответственности советского врача.
Содержание:
Глава первая - ТЕЛЕГРАММА 1
Глава вторая - СТРОИЛИ ДОМ 3
Глава третья - О ЧЕМ ПОДУМАЛ ПОПУТЧИК 4
Глава четвертая - КАК ПРОИСХОДЯТ НЕСЧАСТЬЯ 6
Глава пятая - ЛИДИН МУЖ - ЕВСТИГНЕЕВ 8
Глава шестая - БОЛЬНОЙ ВОЛОБУЕВ 10
Глава седьмая - КУЛИКОВ ИЗ ОБЛАСТНОЙ 12
Глава восьмая - ЕЩЕ ОДНА ОПЕРАЦИЯ 14
Борис Генрихович Володин
Я встану справа
Памяти Елены Борисовны Успенской
Сто километров до Белоусовки автобус проходил за пять с половиной часов. Он отправлялся в полночь.
По этому тракту ходили еще довоенные машины - "ЗИС-8", "ЗИС-16". Старый кузов автобуса дребезжал, кряхтели сиденья, обтянутые липким дерматином, поскрипывали окна. Автобус трясся по булыжнику, мягко переваливался на грунтовых объездах, вздрагивал на щебенке. В кабине стоял металлический на вкус бензинный перегар.
Была глубокая осенняя ночь с мелкими четкими звездами, слоистым туманом в лощинах и черными зазубринами леса. Под светом фар расплывчатые силуэты становились на миг обычными деревьями и кустами. Но это казалось маскировкой, потому что весь лес оставался темным и загадочным. Еще казалось: если бесшумно и незаметно проберешься в самую дальнюю чащобину и осветишь ее - там увидится что-то необычайное и немного жуткое, то, что лес искони прятал от людского глаза.
В желтом пятне, скользившем по дороге перед машиной, появились серые щербатые бревнышки над темной водой ручья и спутанные лошади, щиплющие траву. Бревнышки роптали под колесами. Деревенские дома, отделенные от дороги канавой, дремали. Черные стекла жмурились от бьющего в них света фар. За деревней оказалось поле, и здесь ничего не виделось, кроме дороги и колючей полоски стерни.
В каком-то перелеске шофер остановил машину, погасил фары, выключил мотор. Свет в кабине потускнел, но все равно был виден пар, веселой струйкой бьющий из радиатора. Пассажиры выбирались поразмяться, и автобус слегка вздыхал, когда еще один человек спрыгивал с подножки на придорожный песок.
Надя впервые видела такую ночь, и она никогда еще не слышала такой тишины, что даже звездочка, сорвавшаяся откуда-то сверху, будто шипит, падая. Воздух был прохладный и влажный. Звезды слегка колыхались в черной бездне над головой. Нельзя было различить, где плывет тонкое перистое облако и где Млечный Путь. Деревья пошевеливали наполовину оголенными ветвями. Шофер носил к машине воду из придорожной канавы. В бульканье и плеске воды, в посвистывании самого шофера тоже была какая-то значительность.
Шарифов сказал:
- Хорошо.
Надя поежилась от холодка и ответила:
- Очень.
Владимир Платонович обрадовался. Когда он вышел из кабинета заведующего облздравом и сказал, что Надино назначение сейчас оформят, ему почудилось, что она уже пожалела о решении ехать в Белоусовку. Он подумал тогда, что Наде, наверное, стало очень одиноко, и пригласил ее зайти в свой домик на тихой улочке, неподалеку от центра города.
- Мамаша еще не собрала яблоки в саду. Знаете, как вкусно - антоновку прямо с ветки.
Но Надя сказала, что ей нужно в гостиницу, чтоб собраться в дорогу. Шарифов вспомнил про свою хромоту, и в автобусе они первые два часа молчали или разговаривали о ничего не значащем.
А шофер все носил и носил к машине воду: ведро у него было с дыркой, половина по пути выливалась. Потом он зажег маленькую переносную лампочку, и издали было видно, как шофер копается в моторе. Пахло прелой травой и землею. Глаза привыкли к темноте, и Шарифов сказал:
- Смотрите, теперь можно даже различить деревья. Это береза, это осина. Это… - он пощупал лист, - это ольха.
Надя провела по руке Шарифова пушистой веткой и сказала вкрадчиво:
- Не хвастайтесь. Я тоже так умею. Это - елка.
Дальше они уже говорили всю дорогу - о себе, о своих друзьях, обо всем.
Машина снова шла лесом и полем, по булыжному шоссе, деревянным мосткам и проселочным объездам, мимо деревень, где не виднелось ни огонька, кроме разве одинокого фонаря над дверью кооператива. И только какая-нибудь взбалмошная собачонка не спала одна во всем селе, она-то и встречала ночной автобус.
Начало светать, а они все еще разговаривали вполголоса, придвинувшись близко, чтобы их истории все-таки не стали достоянием других пассажиров. Наконец Шарифов решил рассказать свою главную историю. Но в эту минуту Надя задремала.
Вот так все и началось у них.
Глава первая
ТЕЛЕГРАММА
Слушали "Вертера".
Надя от спектакля не ждала ничего хорошего. Его ставил гастролировавший в Москве областной театр.
Она пошла потому, что давно уж нигде не была. Перед родами, как приехала, получив декретный, ходить в театр стеснялась - в кино и то бывала только на дневных сеансах. А появился Витька и поглотил ее полностью: то кормить, то гулять, то пить чай с молоком, то у крохи живот пучит, то Наде показалось, что он слишком тихо дышит, проплакала целый час как последняя дура.
И кроме всего, лето в пятьдесят четвертом в Москве было с первых дней очень душным и пыльным.
- Ну нет, милый доктор! Так жить нельзя! Совсем забуреете, - сказал Алексей Алексеевич, их сосед по квартире. - Идемте со мной в оперу. Надеюсь, ваш Володя ко мне ревновать не станет.
Надя нацедила бутылочку грудного молока, чтобы мама покормила Витьку в девять часов, и пошла.
Алексей Алексеевич служил в речном ведомстве. До войны он плавал капитаном от Москвы до Астрахани. До войны у него была жена, высокая, статная, с косой вокруг головы. А теперь Алексей Алексеевич жил один. Делал по утрам гимнастику - через стенку доносилось. Он был крепкий, подвижный: никто не верил, что ему под шестьдесят. Носил белоснежные рубашки. Напевая, сам жарил яичницы и бифштексы на завтрак и ужин. Напевал он - в зависимости от настроения - либо "Бородино", либо довоенное танго "В этот вечер в танце карнавала…".
В театр поехали на служебной "Победе" Алексея Алексеевича. Машина была той же гнедой масти, что и старательный меринок Ландыш в белоусовской больнице. Из-за этой "Победы" Надина мама выходила на работу раньше на полчаса. Алексей Алексеевич довозил ее до центра, а потом ехал к девяти в Химки. Зато мама ездила на работу машиной.
Несмотря на духоту в зале, спектакль неожиданно понравился. Приличные голоса. А художник просто талантлив. Сцена была взята в большую раму, выкрашенную под красное дерево, в позолоченных завитушках. В овале рамы двигались персонажи сентиментальных олеографий: чинная, нежная Шарлотта и немного обрюзгший благородный Альберт в пудреном парике.
Но до конца Надя досидеть не смогла. Волновалась: как там Витька - плачет, наверное?
Алексей Алексеевич успокаивал: мама прекрасно с ним управится. Не секрет, что пеленать малыша Надя училась у нее и сейчас еще не очень хорошо это умеет.
И все-таки с последней картины ушли. Сели на второй троллейбус. Ветерок в окне пахнул горячим асфальтом и ранним липовым цветом. Троллейбус очень быстро катил по пустынной Манежной и по Арбату. Но Надя все равно волновалась, совсем не хотела "мишек", недоеденных в антракте, и жалела, что отказалась ехать в такси, как предлагал сначала Алексей Алексеевич.
Дома мама спала на диване. И Витька спал, насосавшись из бутылочки. На губках блаженные пузыри. Рыжеватые жидкие волосики аккуратно причесаны мамой на пробор. Зря торопилась.
В комнате соседа пили чай. Надя - с молоком. Алексей Алексеевич добавил в стакан коньяку.
- Володя приедет дня через два, - говорила Надя. - Девятое завтра? У него с девятого отпуск. Значит, завтра и выедет.
- А когда обратно? - спросил Алексей Алексеевич. - Нет, не он. Вы когда обратно поедете?
"Странно! - усмехнулась про себя Надя. - Алексей Алексеевич всегда называл ее на "вы". Даже когда была совсем девчонкой. И от этого, говоря с ним, всегда чувствовала себя очень взрослой".
- Не знаю, - сказала она. - Очень трудно решить. Там ведь очень трудно с малышом. Здесь под рукой и вода горячая, и мама, и магазины… Мне хочется на год остаться здесь. Пусть Витька подрастет.
Алексей Алексеевич усмехнулся:
- Вы так насовсем здесь застрянете.
- Нет, - сказала Надя, - я не смогу. Хочется, конечно, но он не поедет. А я должна быть где он. С ним я человек.
Алексей Алексеевич поднял бровь.
- Угу! - сказала Надя. - Без него я как слепой кутенок. Дрожу, ищу, где тепло, где бы только клубочком свернуться. А с ним я человек.
В квартире ниже этажом перезванивали по радио куранты.
За раскрытым окном слышался стук каблуков и говор прохожих. Он казался слишком громким и бестактным. Словно люди шли по спящей квартире. Потом сорвался с места самосвал. Видно, переключили на зеленый огонь светофор. Какая-то железка билась о кузов, бренчала, и в квартире, словно в ответ, раздался тихий звук.
Надя сказала: "Это Витька". И побежала к себе. Алексей Алексеевич взял стаканы и понес на кухню - мыть под краном.
Звук раздался снова. Но это не Витька плакал, а хрипел звонок. Алексей Алексеевич нарочно немного открутил чашечку, чтоб не будили малыша, если позвонят. Он поставил стаканы в прихожей на пол и открыл дверь.
- Телеграмма. Саниной. - Разносчица протянула тупой карандаш.
Надя высунулась из-за двери.
- Витька спит, - шепотом сказала она.
- Это вам телеграмма. От Владимира Платоновича, с которым вы - человек.
- Поставьте ноль часов пять минут, - сказала почтальонша.
- "В двенадцать часов по ночам из гроба встает Император…" - прошептал сосед и понес стаканы в кухню.
Надя пришла следом.
- У вас нет рубля? Я утром отдам.
- С процентами… - Алексей Алексеевич рылся в карманах.
Надя развернула телеграмму и стала читать. Он сам отнес почтальонше рубль и квиток. Когда вернулся, Надя все стояла в кухне и читала телеграмму. Он стал мыть стакан под краном. Хотел сказать: "Наглядеться не можете на депешу?" - но осекся.
Она все продолжала читать.
Было совсем тихо.
За кухонным окном внизу, во дворе, потащили по земле что-то шуршащее, длинное. Тащили, тащили - бросили.
- Что-то случилось? - спросил Алексей Алексеевич.
Надя кивнула.
- Что?
- Не знаю.
В телеграмме было: "Выехать не могу дней через десять все выяснится тогда получишь письмо". Не было ни "целую", ни "Володя".
- Наверное, что-нибудь на работе, - сказал Алексей Алексеевич. - Кто-то заболел, некем заменить.
- Он ведь еще ни разу не видел Витьку, - сказала Надя. - Случилось что-то страшное.
- Бросьте фантазировать. Просто ваш супруг не умеет составлять телеграммы. Так написано, что можно невесть о чем думать. Написал бы: "Задерживаюсь подробности письмом".
- Правда, не умеет, - сказала Надя. - У него всегда телеграммы длинные. Нужно немедленно звонить. Я на Киевский вокзал пойду. Там переговорная.
- Лучше утром. Утро вечера мудренее.
- Нет, сейчас, - сказала Надя. - Только Витьку покормлю и пойду.
Внизу, во дворе, полилась вода, зашуршали листья.
- Дождь? - спросила Надя.
Сосед выглянул в окно.
- Нет. Цветы поливают из шланга… Не обязательно на вокзал. У Бурвича в двадцать четвертой квартире телефон. От него и поговорите.
- Неудобно. И вообще неудобно. И сейчас ночь.
- Он не спит. Он поздно ложится.
- Нет, нет, - сказала Надя. - Неудобно. Не хочу.
- Ерунда. Я пойду разведаю. - Алексей Алексеевич надел форменную фуражку речного ведомства и вышел.
Витька никак не хотел проснуться. Надя трепала его щечки, подбородок. Через два-три глотка Витька снова задремывал. Надя снова его теребила.
Мама поднялась с дивана. Постелила себе постель.
- Понравился "Вертер"? - сонно спросила она.
Надя кивнула.
- Я слушала его в тридцать третьем с Максаковой. Тебе было четыре годика. Кстати, сегодня Витьке месяц. Ты забыла, и Володя забыл. Мог бы поздравить. Ты здоровая. Когда тебе был месяц, я еще никуда не могла ходить. И даже если бы смогла, мне бы и в голову не пришло. - И мама укрылась с головой.
Надя не сказала про телеграмму. Вдруг и не произошло ничего страшного, а у мамы привычка все переживать громко.
На всякий случай она оставила записку: "Я пошла позвонить Володе".
Высокий Бурвич извинялся тихим басом, что он в пижаме. Потом усмехнулся:
- Это Алексей предупредил. А вообще-то я все время в трусах. Жарко. И в мастерской так. Я один в мастерской. - И стал угощать огромными абрикосами. - Из Алма-Аты прислали. Я уже написал эту вазу. Можно есть.
Надя попросила попить. Она сидела у телефонного столика, ждала, когда дадут разговор, и не могла есть даже абрикосы. Бурвич поставил перед ней сразу две запотевшие бутылки с нарзаном из холодильника.
Бурвич показывал этюды. Он только что проплыл матросом на сейнере от Калининграда до Владивостока через Средиземное море, Суэц, Индийский океан. Он привез из путешествия эту роскошную пижаму, настоящее сари для жены, два тюбика "индийской желтой" - "говорят, Надя, ее делают, извините, из ослиной мочи" - и вот эту стопу акварелей: Гибралтар, Джибути, Сингапур…
На рисунках все было жарким - яркие буквы рекламных щитов: "Oil", "SAS", "Camel". Пробковые шлемы полицейских. Черные мускулы докеров из Джибути. Пикетчики. Плакат "Strike".
- Небо очень бледное, - сказала Надя.
- Разве?.. По-моему, оно такое и было.
- Я не знаю, - растерялась Надя.
- Нет, оно такое и было, - сказал Бурвич. - Вам Сарьян нравится?
- Я не понимаю его, - сказала Надя. - Очень резкий какой-то. Цвета густые. Броские.
- Я тоже так думал. Думал, что он их придумывает. - Бурвич поставил к спинке стула новую акварель и отошел в сторону. - А побывал в Армении и понял, что он просто здорово точно видит эти горы, и неощутимый совершенно воздух, и дикие, густые цвета… - Он ткнул длинным пальцем в сторону акварели: - Не удалось дописать. И пасмурно. Лучше бы это маслом… Не рассчитал, и помешали. Видите там кораблик?.. Эсминец чанкайшистов. Сначала он послал нам два снаряда. Потом самолет над нами крутился… Так сказать, "попали в международное положение". И не дописал… Боевую тревогу объявили на сейнерах.
- У меня на тральщике ты во время тревоги писал, - сказал Алексей Алексеевич.
- Так то у тебя. А здесь сразу: "Товарищ художник, спуститесь в кубрик".
- Берегли?
Надя позвонила в справочную.
- Ваша очередь третья… Третья очередь… - ответила телефонистка.
Заговорили о "Вертере".
- Мне понравилось, - сказала Надя. - Мило.
- Мило, а удрали, - усмехнулся Алексей Алексеевич.
- Ребенок же…
- Нет, по-моему, просто не захватило вас. Если б захватило, не ушли бы. Мило и прохладно. Над "Вертером" целые поколения слезы лили. Теперь не льют. Очерствели, что ли?
- Когда мне было пятнадцать, я лила слезы, - сказала Надя. - Честное слово.
Бурвич усмехнулся.
- Просто сейчас по-другому оценивают. Для Гёте несчастная любовь была мировой проблемой. А сейчас по-другому как-то. Черт его знает - несчастная любовь есть, но вот проблема ли она?.. Дел, что ли, больше у людей? Чем-то другим живут. Вернее, многим сразу. Работой, например. И мало кому, наверное, удается так на несчастной любви сосредоточиться… Ваш муж хирург? Я дважды хирургов писал, - сказал Бурвич. - Портреты хвалили. Купили в госфонд. А по-моему - плохо. Лица вроде похожие, халаты там, перчатки всякие, и ничего по сути. Надень вместо белого колпака кепку с синими очками - безболезненно получится несгибаемый сталевар.
- У художников лучше всего получаются портреты жен, - зевнул Алексей Алексеевич.
- Правильно. Мы их очень хорошо знаем, а если еще и любим, то чувствуем их настроения. Вот и получается. А пишешь незнакомого человека за несколько сеансов, порой никак его не знаешь и не чувствуешь… Давайте я к вам поеду, туда… в вашу больницу. Сживусь и тогда напишу хирургов. Не просто портрет, а главное… Нужно понять небо, как Сарьян. Когда стояли в Джибути, вдруг решил: в следующий раз сяду в поезд, ну хоть на Казань, и неожиданно для себя сойду на какой-то станции и стану жить, смотреть и писать. Только так напишется по-настоящему.
Надрывно зазвонил телефон.
- Заказывали Белоусовку?.. Ждите…
Бурвич и сосед вышли из комнаты.
- Говорите с Белоусовкой!..
Незнакомый мужской голос:
- Кто спрашивает Шарифова? Кто? Жена?.. А!.. - И ничего больше не слышно.
Телефонистка стучала по рычагу, там, на станции.
- Подождите, - сказала она. - Выясним.
Мысли завертелись бешено.
"Володи нет… Значит, беда…"
Через пять минут, когда Бурвич и Алексей Алексеевич уже вернулись в комнату, снова звонок - и сразу его голос:
- Надюша! Это я!.. Ты не волнуйся, но я… мне нельзя выезжать из Белоусовки… Да, неприятности! Но ты не волнуйся… Ну, экзитировала больная на столе…
- Экзитировала?
- Да… Идет следствие. Я напишу подробно, когда все прояснится… Ты знаешь, я не мастер писать. А волноваться ни к чему… Ты же знаешь, что я неуклюжий в письмах. Конечно, телеграмма дурацкая… Я еще больше люблю тебя, потому что, может, увижу не скоро… Я напишу… Ты пока лучше не говори своей мамаше. Знаешь ведь ее… Как там Витька?..
- Заканчивайте, - влез тягучий голос.
Стало тихо. Только в нарзанной бутылке шипело. Бурвич налил Наде нарзану и плохо прихлопнул рубчатую крышечку на бутылке. Газ выходил, и казалось, это муха бьется в бутылке.
- Что значит экзитировала? - спросил Бурвич.
- Умерла, - сказала Надя. - Умерла на столе.
И снова услышала, как жужжит в бутылке газ.
Алексей Алексеевич тряс ее за плечи:
- Ну! Мамаша! Берите себя в руки! Берите себя в руки!..
Надя открыла глаза и увидела, что у Алексея Алексеевича очень много морщин.
- Я беру себя… - сказала Надя. - Только все очень плохо… Он ведь еще не видел Витьку… Это я виновата. Все так получилось оттого, что я уехала сюда рожать. Если бы я не уехала, ничего бы не случилось.
- Не говорите глупостей, - сказал Алексей Алексеевич. - Ну что вы выдумываете!..
- Я не выдумываю. Ведь как мы поженились, мы никогда не расставались. Целых два года. Ведь мы с ним за всю жизнь всего один раз серьезно поссорились.