Роман Евгения Чебалина "Безымянный Зверь" и вторая книга дилогии "СТАТУС-КВОта" – это художественная эпопея о происхождении человечества. Она внедряется в сознание читателя небывалой стрессовой новизной, взламывая устоявшиеся мифологии и историографии мира.
Впервые в безбрежном море международной романистики взрывается художественное произведение с такой необычайно мощной энергетикой, пронизанной наукой.
На этот литературно-сейсмический катаклизм обостренно и нервно реагируют самые различные организмы и личности: Госдеп США и факультеты славистики университетов, политики, искусствоведы Финляндии, Берлина, Израиля, Белоруссии, монашество Иерусалима и заключенные колонии строго режима. Диапозон их реакций – от ненависти до обожания.
Все это воспаленно отражается в Интернете.
Публикуя "СТАТУС-КВОту" мы предоставляем читателю самому определиться с оценкой столь неоднозначного, не имеющего аналогов в современной мировой литературе произведения.
Содержание:
ГЛАВА 1 1
ГЛАВА 2 4
ГЛАВА 3 6
ГЛАВА 4 12
ГЛАВА 5 12
ГЛАВА 6 14
ГЛАВА 7 16
ГЛАВА 8 16
ГЛАВА 9 18
ГЛАВА 10 20
ГЛАВА 11 22
ГЛАВА 12 25
ГЛАВА 13 29
ГЛАВА 14 30
ГЛАВА 15 32
ГЛАВА 16 36
ГЛАВА 17 38
ГЛАВА 18 41
ГЛАВА 19 44
ГЛАВА 20 46
ГЛАВА 21 47
ГЛАВА 22 54
ГЛАВА 23 56
ГЛАВА 24 58
ГЛАВА 25 59
ГЛАВА 26 62
ГЛАВА 27 64
ГЛАВА 28 65
ГЛАВА 29 67
ГЛАВА 30 69
ГЛАВА 31 71
ГЛАВА 32 72
ГЛАВА 33 75
ГЛАВА 34 77
ГЛАВА 35 79
ГЛАВА 36 82
ГЛАВА 37 83
ГЛАВА 38 84
ГЛАВА 39 86
ГЛАВА 40 88
ГЛАВА 41 90
ГЛАВА 42 93
ГЛАВА 43 97
ГЛАВА 44 98
ГЛАВА 45 102
ГЛАВА 46 104
ГЛАВА 47 106
ГЛАВА 48 108
ГЛАВА 49 113
ГЛАВА 50 115
ГЛАВА 51 118
ГЛАВА 52 122
ГЛАВА 53 124
ГЛАВА 54 129
ГЛАВА 55 132
ГЛАВА 56 136
ГЛАВА 57 142
ГЛАВА 58 147
ГЛАВА 59 149
ГЛАВА 60 151
ГЛАВА 61 155
ГЛАВА 62 159
ГЛАВА 63 161
ГЛАВА 64 165
ГЛАВА 65 168
ГЛАВА 66 170
Примечания 172
ГЛАВА 1
Я, сын ARMENIA MAIOR (Великой Армении) пишу письмо маленькому славянину Васе Прохорову.
Я, Ашот Григорян 84-ый, потомок царя царей Тиграна 11 Великого, которого знали и уважали римские поэты и летописцы Юстиниан, Плутарх, Вергилий, Тибул, Сенека, Квинтилиан, которого боялись полководцы Лукулл и Гней Помпей – имею к тебе глобаль-ную претензию. И маленькое предложение.
ПРЕТЕНЗИЯ. Клянусь проросшей из тьмы веков "армянской сливой" (prunus armeni-aca) я должен взять с тебя репарацию за геноцид. Три года сельхозаспирантуры мы жили в одной комнате. И все три года ты, на первый взгляд биогенетик, а на самом деле палач, издевался надо мной. Твой храп ночами (так может храпеть лишь племенной жеребец в апогее случки) лез в мой армянский мозг, как ржавый гвоздь. Вдобавок ко всему в спортзале за стеной ты бил ночами по боксерской груше, как кувалдой – с вульгарным гыканьем и кряхтеньем дровосека. И прыгал со скакалкой. Она визжала у тебя котом, которому прищемили яйца. Твоя биологическая злоба к мухам вгоняла меня в шок. Ты мог вскочить, как бешеный орангутан и с ревом треснуть мухобойкой по столу или по моей руке, чтобы умертвить несчастное насекомое.
Но самым тяжким оскорблением (такое смывают только кровью) был твой ехидный шовинизм к армянскому напитку – коньяку. Я пил коньяк, наслаждаясь ароматом богов. А ты хлестал свою "Столичную" и морщил нос: "Опять клоповник за столом развел?!".
И я, великий армянин, потомок селевкидов, аршакидов, пройдя трехлетний ад общения с тобой, не мог дождаться окончания аспирантуры, с которым кончатся мои страдания. Но перед концом учебы, когда мы защищали кандидатские, у вас случился бой с Алиевым Кемаль-Оглы за звание чемпиона Юга в тяжелом весе. Я шел смотреть на бой с наслаждением: протурецкая горилла должна была убить тебя. Прикидывал: где будем хоронить аспиранта Васю и что я напишу на могильном венке. Азер-Оглы был "заслуженный", на голову выше и на 8 килограммов тяжелее тебя. До этого он уложил нокдауном наших мастеров Гарика Аветисяна, Гургена Оганяна и покалечил Возгена Вартаняна.
Весь бой ты драпал от него и защищался – с расквашенным носом и разбитой бровью. Ты измотал гориллу своим драпом. А в третьем раунде поймал момент и весь вложился в хук снизу. Горилла грохнулась в нокаут. Я не забуду, что испытал тогда: национально-исторический оргазм. А он сильней физиологии стократно. Зал бесновался и ревел. Я впитывал в мой армянский геном, в сплетенье хромосом вожделенье от того, как дергаются и елозят по полу волосатые ляжки азертурка, как пялятся бессмысленно его бараньи глаза, как подламываются руки у этого Оглы-еда в попытках встать.
Ты бросил на пол не Алиева. Ты сокрушил двуногих гиен Абдул-Гамида 11, Талаата, Джемаля и Кемаля-Ататюрка – создателей МЕЦ-ЕГЕРН (великое злодеяние) ГЕНОЦИДА, всю жизнь питавшихся трупами армян. Их утробы вместили два миллиона наших жизней. Тебя, как чемпиона, уносили с ринга на руках, азертурка – на носилках. Я, маленький армянин тогда шел сзади и надрывая глотку, вопил, что я живу с великим Васей Прохоровым в одной комнате. И отблеск твоей славы ложился на меня. Я не писал тебе долго. Но появился повод написать: вспомнил про тот бой. В итоге ПРЕДЛОЖЕНИЕ. Вася – джан, приезжай. Я не могу спать без твоего храпа. У меня дома нет мух. Но в комнате, которая уже готова для тебя, я разведу специально этих насекомых, а Армянское радио подарит тебе самую лучшую мухобойку: наслаждайся убиением этой дряни. Да, наш коньяк пахнет клопами, а твоя водка не лезет в мое горло. Но дядя, мудрый армянин, подсказал, как сделать для нас общий напиток. Он купит за большие деньги партию клопов у турок (их главный экспорт) и сделает из них настойку на твоей "Столичной". Тогда мы сможем пить из одной бутылки и жизнерадостно блевать на тюркиш-знамя: с портретом Ататюрка.
Я жду тебя, Вася –джан. Прилетишь на неделю, клянусь армянскою горою Арарат – не пожалеешь. Насколько помню, у тебя 56 размер одежды и 44 обуви. Бюстгальтер-лифчик шестого размера найдем тебе здесь. Если ошибаюсь, поправь в телеграмме с датой прилета. Лететь к нам лучше на орлане белохвостом. С теми, кто летит транзитным рейсом на аистах, потом целая морока: куда девать принесенных младенцев и где шляются их шалавы-матери? Крепко обнимаю. Твой Ашот.P.S. Немножко намекну, что здесь имеем: с учетом козлов вонючих, что суют свой нос в чужие письма.
Д.п. T-Timopheevi с ч.хр-м. 20.
Уст. к м. р. у вышеназванн. д. п. и п. Triticum aestivuml – 3 г. Но есть возможность получить вместо них и остальных д.с.п. типа T. Persicum, T.Macha – их аналог с ч.хр-м. 32, а главное – с уст. к м. р. и в.т.м. 15-20 л.
Это не бред сивой кобылы. Пишу в здравом уме и твердой памяти.
Ашот, в одной связке с Василием, уже лежал метрах в пяти вверху, под каменной грядой, сливаясь в серо-буром, в пятнах комбинезоне с валунами и россыпью камней меж ними. Свесив голову, подтягивал веревку, наблюдал за Прохоровым. Тот одолевал крутизну, цепляясь за щели в гранитной скале, волок себя трясущимися руками. Раскрытым, опаленным ртом хватал разреженную пустоту – без кислорода. Почти что в самой глотке неистово рвалось наружу, колотилось сердце, пот заливал глаза. Сквозь сизую пелену в который раз увидел то ли мираж, то ли реальность: в полусотне метров, вознесясь над диким каменным хаосом стояла на гранитных валунах пятнистая семейка лопоухих гиено-псов, пять особей, сбившихся в стаю. Пушистыми поленьями висели меж задних ног лисьи хвосты. Но в мощном грудном развороте, в массивных челюстях угадывалась волчья хватка, свирепая властность матерых хищников.
Василий вытер пот, еще раз глянул – над только что обитаемой грудой валунов пустынно высвистывал ветер.
…Добравшись до Ашота, лежавшего под разлапистым кустом, Прохоров бессильно рухнул рядом, выхрипнул осиплым голосом удавленника:
– П-пи-ить… дай пить.
– Остынь. Что, трудовой мозоль мешать стал, чемпион?
– Где родимая мухобойка и обещанные мухи, садист?
– Еще три дня…
– Через три дня, таких как сегодня, ты похоронишь меня в этих камнях.
– Вай-вай, какие нежные мы стали! Еще полдня вперед, два с половиной – вниз, назад.
– Тогда может выживу. А, чтоб тебя!! – Василий охнул, дернулся, застыл заморожено.
Скосив глаза, ползучим, медленным движением дотянулся до корявого сучка, торчавшего из куста, сломил его, стал поднимать, готовясь к хлесткому, сметающему удару. Вцепившись в рукав его комбинезона выше голой кисти, расставив рачьи клешни, башкой к нему сидело, пялилось обволосаченное чудище: гигантский скорпион длиной в два пальца. Подрагивал блесткой синевой на задранном конце хвоста хитиновый крючок.
– Не вздумай! – Шипящим гневом хлестнул по слуху Григорян, – ты эти урбанистские замашки брось: чуть что сразу за палку!
Он поднимал ладонь. Округлой, скользящей синусоидой приблизил ее к скорпиону. Нацелившись, неторопливо сомкнул пальцы на буро-черном горбике за головой страшилища. Поднял и перенес его к кусту. Посадил на камень.
– Пандик-джан… ты сильно напугал большого дядю… здесь негде постирать его штаны. Иди, гуляй своей дорогой.
– Откуда в горах эта тварь? – Подрагивал в изумленном возбуждении Василий – они же водятся…
– Ну да, в пустыне. В Африке. Pandinus imperator, типичный африканский скорпион, но адаптированный к этому высокогорью.
С заметным удовольствием забросил в разум Прохорова уголь загадки Григорян – пусть жжется.
Василий откинулся на спину, прикрыл глаза. Ныли, отходили от бешеной нагрузки ноги и поясница. Давненько он не насиловал свою плоть в таком нещадном спринтерском броске: переведенные ночью через границу с Турцией, почти сутки они поднимались к сакрально, сахарно блистающей вершине Арарата.
– Ашот, – не открывая глаз спросил Василий, – ты в самом деле где-то раздобыл этого монстра – донора дикоросов? 36 хромосом, почти 20-летняя устойчивость к фито-патагенам… бред сивой кобылы… в природе нет ничего подобного у эгилопсов… у самого пырея, чемпиона сорняков, пределы: 28 хромосом и 7 лет.
– Значит расшифровал письмо.
– Обижаешь, – Прохоров усмехнулся, – сами разрабатывали скоропись для лекций. Но в наш гадюшник спецнюхачей в НИИ ты сунул головешку. У них свернулись набекрень мозги. Ко мне за разъяснением им сунуться нельзя. И они задолбили ректора: что значат все эти: "T. Timopheevi", "С ч.хр-м. и в.т.м.", где мои груди для лифчика, на каком– таком орлане я полечу и каких младенцев приносит в Армению аист.
– Знаешь, что он им ответил?
– Ну?
– У автора письма активная фаза вялотекущей шизофрении.
– Ай, молодец!
– У них шерсть дыбом: генетик – и шизофрения? Такого быть не может.
– Ректор в ответ: у либерал-образованцев – сплошь и рядом. Поэт Кручёных всех стихоплетов как кувалдой в лоб своей "поэмой": ДЫР БУЛ ЩИЛ – и прочая абракадабра. Малевич намалевал "Черный квадрат" и вся холуйская обслуга визжит в экстазе: "Мировой шедевр!". И все они считались нормальными, все при деле.
– И что, после этого отлипли?
– После отмашки. Им кто-то дал отмашку.
– Мой дядя в Ереване.
– А кто он?
– Зам председателя КГБ Армении. На их запрос выдал про меня синхрон с мнением вашего ректора: вялотекущий шизофреник со сдвигом в национализм.
– Вот это новости! – Прохоров поднялся, сел, с изумлением вглядываясь в Григоряна: так вот откуда у нас все: оружие, провод через границу, снаряжение и сопровождение до Арарата…
– Как на научнике, на мне, само собой, давно поставлен крест. Но быть матерым торгашом не возбраняется. Поэтому я большой торгаш в Ереване, Вася-джан. И у меня большие деньги на всякие полезные дела.
– А может… ты еще кто… кроме торгаша?
– Много будешь знать, некрасивым станешь, – лениво потянулся всем телом Григорян.
– Я опять к твоему дикоросу…
– Я же сказал: дойдем до места – все увидишь сам.
– Дикорос пшеницы в этих горах…
Вкрадчивый нарастающий стрёкот прервал его. Прильнув к ботинку Прохорова, подняв над ним точеную башку, покачивалось черно-блёсткое змеище – в руку толщиной.
– Не дергайся, – неторопливым шепотом сказал Ашот. Сложил трубочкой губы, издал вибрирующий свист. Свист прервался. Набрав в грудь воздуха, пустил человек в змею воздушную струю. Стрекот стихал. Маятниковое качание почти угасло.
– Ползи, Беггадик-джан, своей дорогой, – негромко попросил Хозяин горы. Поднял ладонь, качнул ею в сторону змеи. Та, опустила голову с точеной, ясно прочерченной стрелой, стала стекать в расщелину между камнями. Лаково-черный зигзаг ее полутораметровой протяженности истаял в каменном крошеве.
– Твою-у-у-у диви-и-изию… – выплывал и не мог выплыть из потрясения Прохоров. Настоянная на веках гипнотическая властность ползучего гада, облучавшая его, ослабевала, отпускала.
– Какого черта эти твари липнут ко мне?!
– Ты извини их, Вася –джан, но твой нашатырный пот поставил на уши всю фауну на этом склоне. Такой химической отравы давно сюда не заползало.
– Что это была за кикимора?
– По африкански Беггаддер. Bitis Atropos – черная шумящая гадюка. Водится в горных районах и на побережье Африки. И на горе Килиманджаро.
– А здесь как оказалась?
– Как скорпион. Как кобра Каперкаппел. Как Strix flammea – сова сипуха обыкновенная, как Upupa epos – удод. И все из Африки.
– Та стая лопоухих псов или волков, что нас сопровождает…
– Дикая африканская собака. Помесь гиены с псами.
– Давно все это здесь?
– Не очень. Веков сто с лишним.
– Ты можешь не морочить мне голову? Причем здесь Африка и Арарат?
– Скоро увидишь сам.
– Что я должен увидеть?
– Тс-с-с… тихо. Не перебивай.
– Чью-у-у пи-и-и-ить! – кокетливым фальцетом позвали сверху.
Прохоров вскинул глаза. На дальней ветке куста в полутора метрах над их головами сидела серо –бурая птица, чуть больше голубя. Лимонно-желтые пятна, как адмиральские эполеты, распластались на ее плечах. Роскошно длинные крыла, отороченные белыми каемками, уютно скрещивались за спиной.
– Пить-пить ци -чьють! – малиновым посвистом озвучилась крылатая гостья.
– Иди ты! – Удивился Ашот – а далеко?
– Пить ци-ци чьть-чьють! – прикинув, отозвалась птаха.
– Не врешь?
– Цици – пью – пють!! – подпрыгнула, всплеснула крылами пришелица.
– Ну извини. Уговорила, – стал подниматься Григорян. Спросил Прохорова:
– Медку с горячим чаем не желаете, Ваше графуевое высочество?
– Шутить изволим, Григорян? Я пол Армении отдам за эту роскошь.
– Россию отдавай, вашему Хрущу не привыкать. С Арменией мы сами разберемся.Подъем, отдавало.
Адмиральско-эполетный летун порхал впереди. Опередив на несколько шагов, он садился на валун иль куст и поджидал.
– Ашот, нас что, действительно ведут куда-то? – обескураженно спросил придавленный всей этой чертовщиной Прохоров.
– Тебе ж сказали – к меду.
– Вот этот шибздик?
– Indicator sparmanni. Обыкновенный медовед.
– Конечно, тоже африканец.
– Само-собой. Любимец суахили и всех туземных племен от Синегала до Мыса Доброй Надежды. Там много диких пчел.
– И этот Индикатор водит их к диким гнездам… зачем?
– За угощением. Туземцы забирают мед и оставляют Индикатору лакомство: соты с личинками пчел. И этого он ждет от нас.
…Расщелина в скале облеплена была зудящим роем пчел. Ашот достал из рюкзака резиновые перчатки, накомарник. Обезопасив руки и лицо, залез по локоть в продольный зёв пчелиного гнездища. Жужжащий вихрь клубился, лип к его рукам и голове. Василий, спрятавшись за камень опасливо следил за экспроприацией. В двух метрах на кусте подергивался возбужденно, исходил нетерпеливым писком Медовед.
Они оставили ему на камне сотовый ломоть, нафаршированный пчелиными личинками. Ашот нес сотовый кус на лопухе, его янтарная благоуханность втекала в ноздри, пятнала зелень.
– Сэр Григорян, – позвал Василий, – вы смотритесь здесь махровым спикером в палате лордов. Признаться впечатляет… но… мы же проходимцы. Здесь Турция, а мы шатаемся по ней как по своей квартире… абсурд какой-то.
– Проходимец ты. А я – хозяин. Мы здесь хозяева три тыщи лет.
– Вы что, древней Османской империи и Англии с ее палатой лордов?