Милая! У нас с тобой одна тень на двоих.
Значит ли это, что одна из нас умрет?
– Ну? – нетерпеливо спросил король. Он, сам того не замечая, изгрыз уже себе все ногти и собирался приняться за бороду, недавно отпущенную в качестве символа державного достоинства. Известно ведь, что чем окладистее и гуще борода у главы государства, тем благополучнее дела во вверенных ему городах и весях, тем большее почтение вызывает он у соседей, тем более уважаем в родных пределах подданными, которые платят ему оброк или воинскую повинность. Кожа не привыкла к бороде и еще чесалась, и рука сама собою тянулась к подбородку, стоило хоть чуть‑чуть выпустить ее из‑под контроля. К счастью, Агарь успела вовремя. Ее явление между теней спасло королевскую бороду, а вкупе с нею и государственный престиж, потому что нервничал Клаус ничуть не меньше, чем любой другой молодой муж в подобных, пусть даже и радостных обстоятельствах.
По обычаю свечи этой ночью зажигали лишь там, где это было в действительности необходимо, поскольку тайнствам надлежит твориться в темноте. Лишь одна освещала каморку, где Клаус метался в ожидании, в точности как любой другой мужчина его королевства. Как лев в клетке.
Лицо няньки, изрезанное глубокими морщинами и преображенное скачущими тенями, показалось ему вдруг незнакомым, даже пугающим. Как у злой ведьмы. Может, потому, что она была когда‑то и его собственной нянькой, и ему нравилось представлять ее себе существом сверхъестественным, имеющим необъяснимую власть и над миром, и над ним самим, и надо всем, что составляло теперь круг его жизни. И все же таким суровым он видел это лицо впервые. Две черные косы, тронутые сединой и схваченные вышитой зеленым узором праздничной повязкой, свисали по бокам головы как дохлые змеи. Губы были сжаты в нитку, и фартук, запятнанный кровью и повязанный поверх ее лучшего платья, Агарь не сняла. Кровь его жены, с запозданием осознал приторможенный алкоголем мозг. Кто‑то – возможно, сама Агарь – подсказал ему этот извечный способ сократить время ожидания! Огромный лакей вышагивал следом, поднимая ноги, словно цапля, и вознося на вытянутых руках ивовую корзину, наполненную, как померещилось королю, шелковым тряпьем с золотыми монограммами его правления: Клаус Регул.
По бокам лакея следовали стражники, деланно невозмутимо и подчеркнуто обыденно исполнявшие свою ежедневную работу. Бездельники. Главным их достоинством в благополучном королевстве было умение стоять неподвижно, не моргнув, кажется, и глазом.
– Королева разрешилась счастливо, – возвестила Агарь. Даже отсутствие трех передних зубов во рту не сделало ее менее похожей на богиню возмездия. Вздохнула, помедлив: – У вас близнецы, сир!
– Близнецы? – тупо повторил король. Ему приходилось видеть, как мужчины, получив эту весть, скачут, как потерявшие рассудок: им кажется, что ликование возносит их до небес. На самого же него словно навалили пуховую перину. Прямо на голову. И Агарь… Она не была пьяна, вопреки обычаю, завещавшему повитухе первую чарку за благополучное разрешение. Ее маленькие черные глаза, смотревшие королю в душу до самого ее дна, напоминали озерца смолы, отражавшие факельный свет, и были абсолютно непроницаемы.
– Близнецы, – со значением повторила она, и король осознал, что она думает с ним об одном и том же, и говорит с ним о том, чего люди вокруг знать покамест не должны. Лакей – могучий детина с бородой веником, куда более солидной, надо признаться, чем у молодого короля – не мог сдержать глупой счастливой ухмылки, протягивая своему королю его сыновей.
Агарь развернула шелковые одеяльца. Опасаясь даже дыханием повредить новорожденной жизни, король из благоразумного отдаления заглянул в колыбель. В эту минуту как‑то забылись все навыки боевой акробатики, которыми где‑то там, в иной, прежней жизни он владел в совершенстве.
Так же изумленно и встревоженно в первый раз смотрел на него его собственный отец. Так его собственный сын – один из этих двоих – станет смотреть на его внука.
Лицо Агари дрогнуло. Возможно, это была наконец улыбка.
– Похожи на вас, сир. Не сомневайтесь.
– До сих пор мне казалось, – признался король, – что маленькие дети похожи только друг на друга. Да еще на печеные яблоки.
– То были не ваши дети, сир.
– Это, – спросил он, – что‑то значит?
Его палец указал на головку, покрытую рыжим младенческим пухом. Потом на другую – угольно‑черную.
И у самого него, и у Лорелеи волосы были светлые. Агарь покачала головой. С сожалением? Или с торжеством?
– Близнецы, – повторила она со значением, и Клаус удостоверился, что нянька не хуже него знает, о чем они, в сущности, ведут речь. – Никто не знает, кто из них – кто. Вы сами скажете королеве?
– Ты веришь в эту ерунду, Агарь? – спросил он, как мог более небрежно.
– Я старая неграмотная деревенская бабка, – отвечала та, глядя ему в глаза. – Мне положено повторять по углам глупые страшные сказки.
Краем глаза Клаус углядел, как уползла с лица лакея дурацкая, блаженно верноподданническая улыбка, и вновь почувствовал себя окруженным змеями.
Он спасся в покоях жены, тоже освещенных едва мерцающей в углу единственной скудной свечой. Лорелея лежала на высоком ложе, переодетая в чистое и укрытая по пояс легким покрывалом. Глаза ее, которые многочасовая родовая мука обвела темными кругами, были полуприкрыты. Яркий свет их бы только раздражал. Клаус встал на колени возле изголовья жены и накрыл ладонью ее бессильную полупрозрачную кисть, с нежностью большей, чем нежность мужчины по отношению к женщине. Он не поцеловал ее, потому что побоялся тревожить. В конце концов, поцелуи были частью того, от чего заводятся дети, и напоминать ей об этом сейчас показалось ему нетактичным. Он слыхал о женщинах, которые несколько дней после родов о мужьях и слышать не могли, не говоря уже о ласках, даже самых эфемерных.
Но, видимо, его жена относилась к женщинам другой категории.
– Ты, – спросила она, – не рад?
– Близнецы! – выдохнул он.
– А! Проблема наследования. Разве у вас нет закона на этот случай? Как у французов, которые отдают трон второму родившемуся близнецу, потому якобы, что он был зачат первым? Каковой подход, разумеется, не выдерживает никакой критики. Прочие народы без затей считают наследником того, кто родился первым.
– Есть. В том‑то и дело. – Он сел на пятки, не желая продолжать разговор, пока она не окрепнет. – В любом случае, спасибо за сына.
– Эй! – сказала Лорелея. – Я сделала это дважды! Ты не уйдешь, пока не скажешь мне, в чем твое горе.
– В проклятии моей крови, – признался Клаус. – Если в королевской семье рождаются мальчики‑близнецы, один из них – чудовище. Никто не знает – кто, – с тоской в голосе повторил он старинную формулу. – Но все равно, поклон тебе и спасибо за сына. Мальчика, мужчину, воина, рыцаря, наследника и короля. Любовника и мужа. И отца.
– В какую глупость ты веришь?!
– Это не глупость, – потупив глаза в пол, упрямо сказал король. – Я не хотел говорить тебе, пока ты носила ребенка… детей. Сама мысль могла бы тебя расстроить.