Береника уселась на ложе рядом с больным. Румянец на её щеках так и горел, соперничая с нежным оттенком губ.
– Ты нам нужен, Марк. – Она положила руку на острое плечо больного. – Или ты забыл, ради чего мы вернулись в этот мир?
– Ради чего? – Марк улыбнулся. Губы у него были совершенно прозрачные.
– Мы должны отомстить, – напомнила Береника и нахмурила тонкие брови. Глаза её из чёрных сделались черно-синими, и от этого холодного блеска у любого тут же зашлось бы сердце. Но Марк продолжал улыбаться.
– Ради мести не стоило возвращаться, – сказал он тихо.
– Мы должны были написать книгу, – сказал Серторий. Но как будто между прочим. Будто только сейчас об этом вспомнил.
– Книга. Да, знаю, – кивнул Марк. – Я думал о книге. Но смотри, что теперь я могу. – Он вытащил из-под сандалии Береники раздавленного чёрного жучка. – Бедняжка. Не успел увернуться.
Он положил его на ладонь и стал дышать, бережно обволакивая теплом вытекающего из лёгких воздуха. И вдруг жучок дрыгнул лапками, раз, другой, перевернулся, сбежал с ладони спасителя и устремился в густую траву.
– А человека ты можешь оживить? – спросил Серторий, потрясённый.
– Нет, человека не могу. Было бы больше времени – смог бы. Научился бы. Но не успею. Но бабочек могу. И даже птиц. Но это не оживление, это другое. Я решил, пусть будут бабочки и птицы. Разве этого мало? Времени совсем не осталось. Вытекло время из… – Он не договорил, засмотрелся на пурпурную бабочку, что порхала меж цветов живым огоньком.
Береника вздохнула и покачала головой:
– Ты слишком сильно переменился, Марк. Ты мало похож на прежнего.
– Ты тоже… мало похожа… я не о внешности.
Она поднялась.
– У тебя найдётся, что выпить? А то во рту пересохло. – Он сделал попытку подняться, но она его остановила. – Нет-нет, ты лежи. Мы сами все найдём.
– В холодильнике молоко и минеральная вода, – сказал Марк.
Гости бесцеремонно направились в дом. Сначала на кухню, потом вместо триклиния завернули в таблин Нормы Галликан. Береника быстро просмотрела бумаги на столе.
– Она тут не особенно-то стеснена, хотя и в изгнании, – заметила девушка и ухватила из чашки на окне горсть вишен.
– Да ты только погляди, кто ей пишет! – воскликнул Серторий, вытаскивая из-под вороха бумаг распечатанное письмо.
Береника взглянула на подпись и хищно улыбнулась:
– Я всегда говорила, что протест Нормы Галликан – стопроцентная фиговая лажа. Она изображает бунт, а на самом деле лишь выпендривается и готова лизать пятки властям.
– А Марк? – осторожно спросил Серторий.
– Что – Марк? Марк помирает. – Береника спрятала найденное письмо под тунику. – Нам придётся искать другого соавтора – какого-нибудь гения, который зол на Гимпа. Думаю, такого нетрудно найти.
– Попрощаемся? – спросил Серторий.
– Зачем? – передёрнула плечами Береника. – Он умрёт и без нас. Теперь уже ничего не сделать. Не ждать же ещё двадцать лет, когда он снова вернётся, все позабыв, а наши тела истаскаются, как старые сандалии.
Они ушли. Марк слышал, как хлопнула дверь. И не удивился. Он знал, что они уйдут не попрощавшись. Пурпурная бабочка подлетела к нему и села на указательный палец. Марк снова к ней наклонился и снова дохнул. Бабочка стала чуть больше. Совсем чуть-чуть.
– Лети, – шепнул. Но она не желала улетать.
Он снова дохнул. Ещё и ещё. Бабочка приподнялась на мгновение, чтобы вновь сесть к нему на руку.
– Чтобы жить, люди пьют дыхание умирающих. Тех, кого любили. Я отдал тебе всю душу. Неужели ты ещё не насытилась, Психея? – спросил Марк.
И тогда бабочка улетела.
III
С некоторых пор в триклинии дворца Флавиев на Палатине собиралась весьма сомнительная публика. Здесь обедал император со своей компанией – в те дни, когда он не пьянствовал в таверне "Медведь". Из окон, отделённых друг от друга колоннами из красного гранита, открывался вид на нимфеи. По мраморным террасам вода каскадами бежала в мраморные бассейны. Уже стемнело, и в нимфеях зажглись огни. Вода отсвечивала то зелёным, то голубым, и листья лавровых роз сверкали в свете фонарей металлическим блеском.
Слуги подавали запечатанные особыми печатями бутыли со столетним фалерном. Смуглолицая Туллия пила чашу за чашей и уже захмелела. Туника из жёлтого обтягивающего трикотажа подчёркивала кофейный оттенок кожи, на шее красавицы сверкало ожерелье из изумрудов в золотой оправе – подарок Августа. Постум в венке из чёрных роз – каждодневно заказывал он в оранжерее розы и всегда непременно чёрные – возлежал на почётном месте. По правую руку от него сидела Хлоя, по левую возлежал поэт Кумий. Внешность его была весьма примечательная: седые всклокоченные волосы, красный нос картофелиной, трехдневная щетина на обвислых щеках. Трикотажная туника обтягивала весьма заметный животик. Кумий был пьян. Хлоя же, напротив, не пила вовсе – она наблюдала за остальными с печальной улыбкой и вертела в руках пустую серебряную чашу. Среди разбитной пьяной компании Хлоя всегда казалась чужой. Но Августу, похоже, это нравилось.
– Гений книги, – неустанно повторял Кумий, роняя фаршированные финики на драгоценный пол, выложенный узором из порфира и змеевика. – Август, ты хоть понимаешь, что это значит? Прежде у книг были гении, и потому книги повелевали людьми. А теперь гениев больше нет. Ни у книг, ни у картин, ни у скульптур. Все это лишь бумага, холст, мрамор. И только. Люди приходят в Храм Согласия, и что же они видят? Куски мрамора. Пусть в совершенстве повторяющие человеческие прекрасные тела. Но все равно – только камень. Искусство больше не касается душ. Связь утрачена. Выпьем за это пустое, никому не нужное искусство. Выпьем, Август.
– Выпьем, – отозвался Постум.
Чаши вновь наполнились и вновь опустели.
– В прежние времена стоило напечатать книгу – и вместе с пахнущим типографской краской библионом новорождённый гений устремлялся завоёвывать мир. Новый гений сталкивался с другими, начиналась драка. Ах, я понимаю, почему литераторы такой склочный народ. Их гении никогда не могли примириться друг с другом. А теперь мир пуст, и даже самые гениальные книги не могут его наполнить. Кино как искусство больше никого не интересует. Все ходят смотреть боевики Марка Чака с трюками и мордобоем.
– А я обожаю Чака. Рассуждения стоиков вызывают у меня зевоту, – заявила Туллия. – Возбуждает только траханье – кулака или фаллоса, остальное – развлекухи импотентов. Август, милашка, съездим в Лютецию к Чаку. Давно собирались.
– Ты сказал – гениальные? – переспросил Постум, не обращая внимания на слова Туллии.
– Да, гениальные. Но это ложный образ. Разве гений может жить в бумаге? Ему нужен небесный простор.
– Кумий, давай напишем книгу вместе! – воскликнула Туллия, протягивая поэту руку. – Будем соавторами. Я пишу про Венерины удовольствия, а ты…
– И я про Венерины удовольствия, – отозвался Кумий.
Они потянулись друг к другу, перед лицом Августа губы их соединились.
– Что ты сейчас пишешь, Кумий? – спросила Хлоя. – Очередную поэму?
– Нет, так, понемногу. Обо всем. И прежде всего о себе. Писатель пишет всегда о себе. Назвал "Аттические ночи" в подражание Авлу Геллию. Пишу, чтобы не стать скотиной. Потому что знаю: брошу писать и стану скотиной.
Постум вновь задумался, как утром, на заседании сената, лицо его сделалось мрачным, почти злым.
– О чем ты думаешь, Август? – спросила Туллия. – Сразу видно – о чем-нибудь плохом. Брось, Постум, пойдём в спальню и предадимся Венериным усладам. Один Венерин спазм перевесит все тягомотные рассуждения Цицерона и Сенеки.
– Жизнь – сплошная фекалия, – вздохнул Кумий.
– Я думаю о смерти, – сказал Постум. – Скоро день моего рождения. День, когда Бенит должен вернуть мне власть. Но я уверен, он меня прикончит.
– Не думай о грустном, мой мальчик, – вздохнул Кумий. – Я давно решил: плевать мне на всех. И на победителей в том числе.
– Если победитель захочет, он заставит пленника пройти под ярмом, – отвечал Постум. – Так что помянем меня, пока я жив.
Сегодня у императора было особенно мрачное настроение. Это значит, что напившись, он с Кротом и Гепомом отправится в нимфеи и они, пьяные, будут рубиться тупыми мечами, как рубились когда-то гладиаторы, исполняя желания, – в те годы Кумий был так же молод, как император теперь.
Когда время перевалило далеко за полночь и пирушка подошла к концу, Постума подняли на руки и понесли из триклиния, а девчонки, смеясь, пели поминальную песню: "Он прожил жизнь". Каждый день Постум устраивал себе такой вынос.
IV
Постум – император Рима, так его величают. И он – самый беспомощный человек на земле. Беспомощный в том смысле, что никто не может ему помочь.
Постум растянулся на ложе, держа в одной руке золотую чашу с вином, другой – обнимая темнокожую Туллию. Золотая Фортуна, стоящая у изголовья императорского ложа, равнодушно взирала на любовную парочку. Постум так привык к золотой статуе, что считал её родной.
В спальне императора всегда горел ночник – Постум боялся темноты. Интересно, кого больше всего на свете любит Фортуна? Многие ответят: Рим. Но это ответ неверный. Золотая девка влюбилась в Бенита. Она делает для него все, что тот ни пожелает. Когда наступит час, она подарит ему императорский пурпур. Выпей же за здоровье Бенита, Фортуна! И Постум плеснул из кубка в лицо золотой богине. Тёмная жидкость потекла по золотому подбородку, будто у Фортуны внезапно хлынула горлом кровь.
– Что ты делаешь?! – испуганно воскликнула Туллия. – Ты оскорбляешь богов!
– Отнюдь. Я угощаю Фортуну. Может, она станет милостивее ко мне.
Он отшвырнул кубок, обнял Туллию, прижал к себе. Он сжимал её так, будто хотел задушить, и шептал на ухо сбивчиво и горячо:
– Я хочу жить… Если бы ты знала, Туллиола, как я хочу жить. – Он стал осыпать поцелуями её шею, потом отстранился, зажав в ладонях её лицо и вновь зашептал: – Туллиола, мне же ещё и двадцати нет… Почему я должен умереть?
– Не говори ерунды. Бенит тебя любит, – с трудом пролепетала Туллиола вытянутыми трубочкой губами.
– О да, Бенит меня любит! – засмеялся император. – Но все равно убьёт. Какую гадость мне сделать напоследок, чтобы запомниться Риму, как запомнились Нерон или Элагабал?
Туллия попыталась ответить, но ладони императора ей мешали.
…Можно велеть привязать к деревьям десяток красавиц, а самому, наряжённому в шкуру, выскочить из зарослей, подобно Фавну, и насиловать их по очереди. Нет, это уже было. Рим ничем нельзя поразить, никакой низостью – все низости уже придуманы и воплощены.
– Что ты говоришь, Туллия? – Он наконец разжал ладони.
– Я тебя спасу.
Постум рассмеялся. Вот глупышка! Как беспомощная девчонка может спасти императора от Бенита?! Как? Многие хотели его спасти. Весталка Валерия, к примеру. И спасала – длинными занудными речами. Так спасала, что он стал прятаться от тётки в дальних покоях Палатина. А потом император нашёл выход. Постум хитрый – хитрее Бенита. Чтобы не слушать поучения Валерии, он спровадил тётку в Альбион. К Марку Габинию. Теперь у них двое детей – сын и дочь. Погодки. Даже в самые трудные времена женщины рожают детей. Наверное, сегодня Валерия смогла бы найти совсем другие слова для своего племянника. Наверное…
– Что ты больше всего любишь, Август? – спросила Туллиола.
– Играть в кости.
Он достал из-под подушки серебряный стаканчик с костями. Кубики из слоновой кости были старыми, с почти стёртыми точками. Он бросил их, и выпали две шестёрки.
– По-моему, тебе должно повезти, – прошептала Туллия.
Постум сгрёб костяшки и сжал в кулаке так, что суставы побелели. Когда он бросал эти кости, ему всегда выпадали только шестёрки. Всегда и везде. Этот стаканчик и кости подарил ему когда-то Элий. Единственный подарок отца юному императору.
ГЛАВА II
Игры Постума против добродетели
"Только вероломное участие войск Альбиона не позволило Африке вновь стать неотъемлемой частью Империи. Содружество – это фикция. Лишь Империя может обеспечить Риму величие. Но Пятый легион очутился в плену. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВОЖДЬ!"
"Диктатор Бенит повелел, чтобы Пятый и Третий легионы сражались, как древние герои, – вооружившись мечами.
Легат с воодушевлением процитировал Лукана:
"Силу имеет лишь меч, и народ, состоящий из храбрых, Войны мечами ведёт…"
Но всем известно пунийское вероломство. Африканцы бросили против наших доблестных воинов прибывшие из Альбиона когорты и артиллерию".
"Акта диурна", канун Нон апреля
I
Корву и Муцию выпало тащить статую самого Бенита во время праздничного шествия. Неудачный жребий, неподъёмный в прямом смысле слова: старинные статуи были составными, мраморные головы легко отделялись от торса, и в процессии участвовали одни эти головы. А бюст Бенита угодливый скульптор изваял из цельного куска мрамора. И его во время процессии надлежало тащить на носилках с форума, где его недавно установили, на Марсово поле. Муций попытался махнуться со счастливчиками, которым досталась голова Сципиона Африканского. И хотя нести её надо было с Капитолия из храма самого Юпитера Всеблагого и Величайшего, все же Муций готов был совершить эту прогулку, лишь бы избавиться от мраморного Бенита. Но счастливчики не пожелали уступить Муцию Сципиона.
Пришлось Корву и Муцию тащить черномордого Бенита. Несли недолго. Муций споткнулся. А Корв даже не пытался удержать носилки. Бюст Бенита грохнулся о мостовую и разлетелся на куски.
– Теперь нас повесят, – сказал Корв и рассмеялся.
Двое одетых в чёрное исполнителей тут же вывели братьев из процессии.
II
В таверну "Медведь" Постума сопровождал лишь один человек – здоровяк, выше его на целую голову, широкоплечий телохранитель Крот. Как его настоящее имя и почему парня прозвали Кротом, никто в окружении Августа не знал. Да и не интересовался, потому что у любого, кто глядел на мрачную физиономию Крота, разом пропадала охота задавать вопросы. Крот числился личным телохранителем императора и всюду сопровождал Постума.
Таверна за последние годы сильно изменилась – на стенах появились аляповатые плакаты, под потолком висело набитое опилками чучело неведомой твари, зарубленной преторианцами на Пренестинской дороге. Чья фантазия могла вообразить это огромное раздутое черно-зеленое туловище с ржаво-рыжим брюхом, полсотни разнокалиберных ног с бледными полупрозрачными щупальцами, каждое с острым коготком, и маленькую голову, чем-то похожую на собачью – один глаз чёрный, огромный, другой – голубой, маленький, с вертикальной прорезью зрачка. Глаза, разумеется, вставили стеклянные, и никому уже не известно, какие глаза были у живого гения-мутанта. Возможно, чучельники, большие затейники в подобных делах, специально придали монстру одновременно и жуткий, и забавный облик.
– Привет, гений! – крикнул Постум чучелу. – Как видишь, быть бессмертным – занятие невесёлое. Знаешь, приятель, я бы ни за что не поменялся с тобой местами.
Четыре "лошадки", поджидавшие Августа за столом, уже выпили по бокалу-другому вина, захмелели и все время хихикали. Ах нет, Хлоя, как всегда, не пила, и лишь изображала лёгкий хмель.
– Какое милое ржание! – воскликнул Постум. – Сразу видно, что кобылки застоялись в конюшне.
Девицы закричали ещё громче и захлопали в ладоши. Сейчас они принарядились, то есть на каждой было по несколько кусочков ткани: на смуглой Туллии – ярко-красная с голубыми вставками туника, а на трех белотелых красавицах – лоскутки белого, голубого и ослепительно-оранжевого. Четвёрку роскошных тел опекал невысокий юноша с наглыми бесцветными глазами и лягушачьим ртом, растянутым в постоянной улыбке. Парень был подвижен, как мартышка, и непрерывно сыпал словами. На вид он казался ровесником Постума, но в чёрных его кудрях мелькали серебряные нити.
– Август! – воскликнул паренёк, целуя девушек в шею и плечи. – Подари мне эту прекрасную квадригу, и я стану самым счастливым человеком в Империи.
– И как отблагодаришь меня, Гепом?
– Предоставлю тебе убежище на своей помойке.
– Нет, эти красотки не для тебя, – рассмеялся Постум. – А помойка в качестве убежища пригодится тебе самому. Я поищу что-нибудь менее привлекательное.
Красотки с визгом и смехом тут же кинулись на шею своему благодетелю.
Визжа и целуясь, они не заметили, что дверь распахнулась и в таверну ввалился Кумий в короткой трикотажной тунике. Кроме туники на поэте были брючки в обтяжку и сапожки из мягкой кожи с накладными пряжками – мода последних лет. Сапожки эти назывались монгольскими, их обычно носила молодёжь.
– Постум! Дружище! – завопил поэт. – Говорят, сегодня ты отправляешься в лупанарий? Почему ты забыл пригласить старину Кумия? Как ты мог? Кто, кроме меня, может дать тебе бесценные консультации в столь важном деле?!
– Зачем же мне звать тебя с собою, Кумий? Я думал, что ты сидишь там с утра. Не в одном лупанарий, так в другом, – и когда-нибудь в своём путешествии мы до тебя доберёмся.
– Я сижу в лупанарий? – Кумий возмущённо вытаращил глаза. – О нет! Я сижу на своём чердаке под самой крышей, в раскалённой и душной комнатёнке, где воняет кислым супом, и вымучиваю из себя стихи. Да, я выдавливаю их, как фекалии в латринах, а они не лезут, хоть ты режь меня, хоть жги. И ни одна клизма тут не поможет.
– Бедняга Кумий! – воскликнул Постум с притворным сочувствием. – А не принять ли тебе немного касторки с бензином? Говорят, это мгновенно вызывает не только настоящий, но и словесный понос!
Кумий побледнел. Уставился на Постума мутноватыми водянистыми глазами и медленно повёл перед носом императора пальцем из стороны в сторону:
– А вот этого не надо. Вот это было. И это не надо. И нехорошо.
Постум кашлянул, на мгновение смутился, глянул искоса на девиц, потом на молчаливого Крота, и наконец бросил небрежно:
– Ну что ж, придумаем для тебя другое меню.
И щёлкнул пальцами. Тут же подлетел хозяин и поставил перед Кумием полный до краёв бокал вина. Поэт сделал глоток и одобрительно причмокнул.