У дальних родственников, где Флана прожила следующие шесть лет, она была скорее служанкой. С приемышем никто не церемонился. Могли за невыполненную в срок работу лишить ужина, за пререкания – дать подзатыльник, а то и вожжами пониже спины. С утра до ночи выгребай золу из печи, таскай воду, убирай за коровами и свиньями, корми уток. Она удрала от них и ничуть о том не жалела. Ну, разве что только поражалась собственной наивности. Уйти из дома – как ни крути, а все же крыша над головой и кормят, – не имея ни гроша в кармане, не имея перед собой никакой цели, кроме желания убраться как можно подальше и ни от кого не зависеть! Большей наивности трудно ожидать… Но она смогла добраться из провинциальной Ресенны до самой блистательной Аксамалы. И там повстречала фриту Эстеллу.
В "Розе Аксамалы" Флана нашла то, чего не имела в прошлой жизни, – уверенность в себе и подруг. Поначалу ей нравилось очаровывать мужчин, подчинять их своей власти. Казалось, что наконец-то она строит жизнь, как сама хочет. Она была дерзкой, красивой, независимой. Но вскоре наступило разочарование. Бордель не то место, попав куда женщина может стать свободной. Десятки условностей, навязанные клиентами или хозяйкой правила игры…
Одно время Флана думала, что сможет обрести свободу вместе с Кирсьеном – гвардейским лейтенантом, который скрывался в ее комнате после драки с кровопролитием. Конечно, она и помыслить не могла, что дворянин свяжет свою судьбу со шлюхой, но беглец, преследуемый властями изгой… Почему бы и нет? Они могли бы сбежать вместе. В Барн, к подножию гор Тумана, на Окраину, граничащую с великой Степью, да хоть в ледяной Гронд, где солнце полгода не заходит, а вторые полгода царит ночь. Если бы только Кир поманил… хотя бы намекнул, она бросила бы все – сытую, безбедную жизнь, уют, поклонников. Но он промолчал. Даже не попросил ждать его. Ушел, сопровождаемый контрразведчиком по кличке Мастер. Тьялец отправился улаживать свою судьбу, искать своего счастья. Что ж, мужчинам это свойственно – думать лишь о себе. А женщинам остается лишь верить и надеяться. Правда, Мастер говорил Флане, что Кир вспоминал о ней уже за воротами Аксамалы. Слабое утешение. Да и то – сыщик мог просто-напросто пожалеть ее.
Еще чего! Не нуждается она ни в чьей жалости! Пускай даже и от чистого сердца.
Сон окончательно сбежал. Сама того не желая, Флана разозлилась. Вот уж напрасно, да ничего не поделаешь!
Она потянулась и открыла глаза.
Солнце стояло довольно высоко – в Аксамале часы на Клепсидральной башне пробили бы уже второй раз. Ветер колыхал ветви раскидистого вяза, и от этого тени и солнечные пятна бежали по земле, словно играя в салки. Рядом, зарывшись лицом в сено, храпел Боррас. С вечера он скинул сапоги и теперь розовые пятки вызывающе торчали, так и приглашая пощекотать.
Флана усмехнулась и выдернула из кипы сена стебелек попрочнее…
Сбежавшая из передвижного борделя девушка познакомилась с рыжим веснушчатым парнем три дня назад в мансионе, куда она заглянула в надежде перекусить и найти дешевую комнату. Флана уже привыкла, что мужчины, особенно подвыпившие простолюдины, увидев ее, начинают отпускать сальные шутки, в открытую предлагать свою любовь, как будто в этом их добре у кого-то есть потребность! Одному такому любвеобильному полудурку она уже прострелила ногу на тракте. Правда, потом пришлось на какое-то время свернуть с наезженной дороги. Вдруг у него есть дружки? Или просто обиженный не только словом, но и делом купчик мог нажаловаться стражникам, наплетя им с три короба. Мужчины склонны верить друг другу. Но, Триединый миловал, обошлось без погони, и Флана снова вернулась на тракт.
Тот мансион снаружи выглядел не слишком привлекательно. Покосившаяся ограда, куча навоза слишком близко к крыльцу. Захудалый какой-то. Но тем лучше, решила Флана. Значит, хозяин не избалован богатыми гостями, цену за ночлег и кусок хлеба с сыром ломить не будет.
Она оказалась права. Горбушку на удивление белого и мягкого хлеба, сыр и даже кружку кисловатого слабого вина она получила за сущие гроши. Три медные монетки. За эти деньги в Аксамале яблоко не купишь у разносчика. И все бы хорошо, не обоснуйся за соседним столом тройка основательно подвыпивших гуртовщиков. Вначале они просто подмигивали ей. Потом начали призывно махать руками. А когда она напоказ пересела, повернувшись к назойливым воздыхателям спиной, один из них – дочерна загорелый, с вороной, но выгоревшей на солнце бородой – поднялся и, вцепившись девушке в плечо, напрямую предложил ей подняться наверх.
Арбалет после приключения с купцом лежал в дорожном мешке. Быстро не вытащить. Да и толку с него не много будет. Пока взведешь, пока зарядишь… Уж лучше взять да по голове долбануть.
– Ну, что? Идем, красотка? – От гуртовщика несло застарелым потом и вином.
Конечно, Флана могла подняться с ним в отдельные комнаты и сделать так, чтобы наутро кудлатый мужик ползал за ней на коленях, вымаливая благосклонный взгляд. Навряд ли хоть одна из деревенских девок или баб могла сравниться в искусстве плотских утех с девочкой из "Розы Аксамалы". Дней пять назад она, не задумываясь, подчинила бы гуртовщика. Но теперь…
Теперь она сполна хлебнула свободы.
Возврата к прошлому нет и быть не может!
Флана напряглась, примериваясь как бы ловчее выцарапать глаза нахалу. Чего-чего, а полоснуть ногтями она успеет, а там будь что будет.
Но тут раздался решительный голос:
– Вы это чо, мужики? Совсем стыд потеряли?
Рыжий веснушчатый парень в черном дублете быстрым шагом приблизился к столу.
– Шел бы ты… – презрительно скривился гуртовщик, но осекся, заметив рукоять меча на поясе неожиданного защитника. – Ты, это, чего? Не балуй, паря…
– Это кто тут балует? – прищурился рыжий. – Я? – Он чуть сгорбился и схватился за меч.
– Не балуй, говорю! – Гуртовщик сделал шаг назад.
Его товарищи в молчании поднялись из-за стола. В воздухе остро запахло дракой.
– Ты, это… – басовито загудел погонщик постарше. В его бороде отчетливо серебрилась седина, а в повадках чувствовалась склонность к взвешенным, неторопливым решениям. – Погодь, паря… Посидим рядком, поговорим ладком.
– Да что ты с ним байки разводишь! – Первый гуртовщик, почувствовав плечи товарищей, воспрянул, приосанился. – Пугать он меня вздумал…
Голубоватым высверком стали в руке рыжего мелькнул меч. Острие нацелилось бородатому в грудь.
– Вздумал и напугаю, – сквозь сжатые зубы проговорил парень. Он побледнел, от чего веснушки стали казаться коричневыми, пятная его нос и щеки, словно шкуру южного кота. – Кого первого? Ну, давай! Не стесняйся!
Гуртовщики переглянулись. Не зашла ли шутка слишком далеко? Одно дело поприставать к девчонке, путешествующей в одиночку, – возможно, они и не желали ей ничего дурного, просто подогретая вином удаль требовала поступков, которыми можно было бы после хвастаться перед оставшимися дома товарищами, а совсем другое дело – переть против вооруженного и настроенного очень уж решительно незнакомца. Даже если всем скопом навалиться, кого-нибудь да полоснет клинком. Вон, взгляд какой бешеный!
Масла в огонь подлил хозяин мансиона.
Он выскочил из кухонной двери и, размахивая засаленным полотенцем, бросился между спорщиками.
– Ишь, чего удумали! Не позволю драк затевать! Сей же час стражу позову! Головы дубовые! А вы, милостивый государь, – он повернулся к рыжему, – не взыщите сурово. Чего с них взять? Деревенщина!
– Деревенщину учить надо! – дернул щекой парень.
– Да что вы, господин хороший?! – всплеснул руками трактирщик. – Ну, выпили мужики лишку…
– Кто это выпил? – зарычал кудлатый гуртовщик, но седой схватил его за рукав, потянул к себе, что-то зашептал в ухо, делая страшные глаза.
– Выпили мужики, – продолжал хозяин. – Пошутить решили! Согласен, плохо это. Благородные господа так не шутят. Так мы туточки в глуши живем – Вельза не Аксамала… Но они ж не со зла…
– Точно! – Старший погонщик отпихнул настырного бородача себе за спину. Степенно откашлялся. – Ты… Вы, это, господин хороший, не серчайте. Не сурьезно он. Кровь нам без надобности.
– Да? – Рыжий и не собирался опускать меч. – Не сурьезно? – передразнил он мужиков.
– Само собой! – горячо заверил его седой. – Пошутили мы… Ясен пень. Мы сейчас уже уходим.
– Вот-вот! Убирайтесь к своим коровам! А то ишь, чего удумали! Постояльцев мне пугать! – махнул полотенцем трактирщик.
– Уже уходим. Звиняйте, ежели чего не так. И вы, господин хороший, и ты, красавица.
Погонщик даже изобразил неуклюжий поклон. Повернулся и могучим толчком направил кудлатого к выходу. Третий гуртовщик быстренько смахнул в сумку уполовиненную ковригу хлеба, швырнул сверху круг копченой колбасы, опасливо стрельнув глазами по сторонам, допил вино прямо из кувшина и побежал догонять товарищей.
Парень несколько мгновений смотрел им вслед, а потом резким движением загнал меч в ножны:
– Охота была честную сталь о всякую сволочь марать!
Он одернул дублет и повернулся к Флане:
– Меня зовут Боррас. Я – наемник. Хочу попытать счастья в тельбийской войне.
Флана окинула взглядом его чистую, но далеко не новую одежку, непокорные волосы, обгоревший на солнце нос и улыбнулась. Паренек наверняка из небогатой семьи. Может быть, даже дворянин, хотя вряд ли… Скорее всего, младший сын ремесленника или аксамалианского купца средней руки. Что ж, на таких ребятах едва ли не вся Сасандра держится.
Боррас понял ее улыбку как приглашение и сел за стол.
Вечером того же дня они целовались до одури, гуляя вокруг построек мансиона. Впервые Флана чувствовала, что может сама выбирать себе мужчину. Захочет – обнадежит и очарует, а не захочет – пошлет подальше. И он пойдет! Боррас дрожал от желания, но рукам особой воли не давал, сдерживался, и ее, привыкшую к совершенно иным мужчинам, это особо умиляло. Новые отношения создавали ощущение новизны и неиспорченности.
История парня, как и предполагала Флана, оказалась проста и безыскусна. Младший сын не захотел идти в приказчики или подмастерья. Бывает. Накопил денег на меч и коня да подался искать счастья. Вот и война подвернулась как нарочно – можно прибиться к какой-нибудь банде. О себе, само собой, она рассказывала мало. Чем хвастаться? Жизнью в борделе? Или знакомством с айшасианским шпионом? Соврала, что идет в Аксамалу к родственникам. Добавила правды о погибшей от болезни семье. Он поверил. Скорее всего, потому что хотел ей верить.
Утром Боррас долго мялся, а потом предложил проводить новую знакомую до Аксамалы. На дорогах все неспокойнее и неспокойнее. Люди становятся злыми, совершают поступки, о которых еще год назад и не помыслили бы. Глядишь, еще какой-нибудь гуртовщик попадется. А он как-никак при оружии. И коня у него два…
Он мог бы говорить долго, переминаться с ноги на ногу и упрямо отводить взгляд. Но именно это и подсказало Флане, что парень всего-навсего хочет побыть с ней подольше. Ее так растрогала его нерешительность, что девушка согласилась.
У рыжего наемника и вправду оказалось два коня. Чалый мерин с белесой мордой и торчащими маклаками. Чувствовалось, что он заслужил спокойную старость. Уж во всяком случае, на войне от такого скакуна невелик прок. Второй конь – гнедой – выглядел красивее. Сухая горбоносая голова, гордый постав шеи. Наверняка раньше он принадлежал какому-то дворянину. Но теперь из-за опухших бабок конь шагал словно увечный калека, и немного нашлось бы охотников оседлать его.
Боррас поехал на чалом, уступив более представительного гнедого Флане.
Шли шагом, опасаясь лишиться коней. Уж больно замученными выглядели благородные животные.
Навстречу попадались не только карруки и купеческие обозы, но и целые семьи, торопящиеся на юг. На повозках везли нехитрый домашний скарб и детишек. Раньше на аксамалианском тракте дела обстояли совсем наоборот: люди спешили в столицу, сулившую успех, богатство, славу. Подозрительно, очень подозрительно…
Вместе с беженцами ползли слухи о творящихся в Аксамале безобразиях. Ночь Огня и Стали, ополоумевшие колдуны, восставшая чернь…
В первую же ночь совместного пути Флана затащила Борраса на сеновал. Ощущение свободы пьянило сильнее выдержанного браильского вина. Она теперь все реже и реже вспоминала порывистого тьяльца т’Кирсьена, гвардейского офицера, веселого, ловкого и легкомысленного. Совсем уж в дальние закутки памяти забился светловолосый, широкоплечий Антоло, так любивший рассказывать о звездах и далекой Табале, крае овцеводов и охотников.
Ну и пусть! Флана выпятила губку. Небось они ее забыли еще раньше! Шляются где-то и не подумали прийти на помощь, когда она страдала, когда над ними издевались Корзьело и Скеццо. Где они тогда были?
Не на шутку разозлившись, она начала щекотать пятки Борраса.
Парень замычал сквозь сон и попытался зарыться в сено.
Как бы не так!
Неумолимый стебелек не отставал.
– Вставай, соня! – воскликнула Флана. – Всю жизнь проспишь!
– Ух, я тебя! – взвился парень. Швырнул на голову девушке ворох сухой травы.
Она захохотала, оттолкнула Борраса. Он упал навзничь, смешно взбрыкнул ногами.
Флана прыгнула на парня сверху, вдавливая в сено, щекоча. Рыжий дернулся вправо-влево, схватил свою сумку, попытался закрыться ею от настойчивых пальчиков.
Еще чего выдумал!
Девушка стукнула снизу по сумке, выбила ее из рук Борраса.
Застежка разошлась, и на сено вывалилось несколько писем.
– Вот это да! – Флана от удивления прекратила бороться, и рыжий вывернулся из-под нее, обхватил, прижался губами к шее. – Погоди! – Девушка решительно отстранила его. – Да погоди же ты… Нашел время! Что это за письма? Твои?
Парень замялся.
– Что молчишь? Ворованные, что ли?
– Вот еще! – Он вспыхнул, вздернул подбородок. – Очень нужно!
– Так откуда же? – Флана наугад подобрала одно из писем. Самое обычное – серая бумага, желто-коричневый воск печати. Вот оттиск незнакомый: сова, сжимающая в лапах топорик и сноп. Ну, дворян в империи много, герб каждого не упомнишь.
Боррас сел, обхватив колени руками. Вздохнул:
– Так. Знакомца одного…
– А тебе они зачем?
– Передать обещал… – Парень покраснел еще сильнее. – По назначению.
– А что ж до сих пор не передал? – Флана задумчиво крутила в руках сложенную бумагу.
– Оказии не было, – потупился Боррас.
– Да? – удивилась Флана. И тут же рассмеялась. – Еще бы! Отсюда до короля Вельсгундии далеко. Не враз дотянешься…
– Как? До короля? – Парень дернулся, подпрыгнул на месте… Потерял равновесие, нелепо взмахнул руками и съехал со стога на заднице.
Пока его раскрасневшаяся физиономия в обрамлении растрепанных волос возникла над краем разворошенного сена, Флана успела просмотреть надписи на прочих письмах. Его королевскому величеству т’Раану фон Кодарра. Князю фон Виллару в собственные руки. Барону фон Траубергу с почтением. Барону фон Веденбергу с дружескими поздравлениями. Барону фон Дербингу… Просто барону фон Дербингу, без приписок.
– Ну, и у кого ты спер эти письма, болтунишка? – притворно нахмурилась Флана. – Да не бойся! Я никому не скажу.
– Ни у кого я не крал! – обиженно проворчал парень. Взмахнул кулаком. С размаху стукнул себя по колену. Сморщился и потряс в воздухе ладонью.
– Значит, нашел?
– Почему? – Боррас надул губы, словно обиженный ребенок.
– Так если ты даже не знаешь, кому везешь, что я думать должна?
– Почему не знаю? Знаю…
– И королю?
– Какому королю? Не должно быть никакого короля…
– Так вот же написано! – Флана выбрала нужное письмо. Прочитала: – "Его королевскому величеству т’Раану фон Кодарра". От кого? От шпиона, небось? На кого работаешь? – Девушка шутила, но в глубине души уже зародилось сомнение – а вдруг и правда? Везет ей в последнее время на шпионов…
Боррас сверкнул глазами и вновь потупился.
– Что ты напала? Ты сыщик, что ли? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Не знаю я, кому эти письма…
– Так тут же написано! – поразилась Флана. – Вот, смотри! Князю фон Виллару, барону фон Траубергу, барону фон Дербингу…
– Фон Дербингу? – воскликнул рыжий. Открыл рот. Подумал. Закрыл.
– Ты чего это? Продолжай! – подбодрила его девушка. – Расскажи-ка мне: почему не знал, кому письма? А заодно расскажи, что ты на фон Дербинга так дернулся?
Парень долго мялся, а потом признался шепотом:
– Читать я не умею…
– И только? – Флана от всей души рассмеялась. Вот в чем дело! Чего там стесняться? Половина Сасандры едва-едва может собственное имя накарябать на купчей. Тоже мне – грех. – А про Дербинга что скажешь?
– Его это письма, – вздохнул Боррас.
– Не поняла… У него с головой не в порядке? Сам себе письма пишет!
– Да нет. Письмо, видать, старшему фон Дербингу. А сумка молодого.
– Так ты все-таки спер! – Флана хлопнула ладоши.
– Что ты меня вором бесчестишь все время?! – не выдержал парень. А на глаза его нешуточные слезы навернулись. Флана умела отличать истинную обиду от напускной, наигранной и поняла – не притворяется. Правда не крал.
– Ну, извини… – Она протянула руку и осторожно погладила рыжего по плечу. – Честно, прости… Я не хотела тебя обидеть.
– Ладно. – Боррас улыбнулся через силу. – Я не обиделся.
– А раз не обиделся, расскажи: кто такой фон Дербинг?
– Нет, ты точно из тайного сыска! – Парень уже улыбался. Но сквозь его веселье проскальзывала настороженность. С контрразведкой не шутят.
– Скажешь тоже! Какой из меня сыщик? Просто любопытная. Ты разве не знал, что женщины страшно любопытные? Я теперь не успокоюсь, пока из тебя всю правду о фон Дербинге не вытяну.
Боррас махнул рукой:
– Эх, не хотел говорить… Но придется.
– Придется, придется. Смелее давай!
И он заговорил. Вначале запинаясь, через силу, а потом речь полилась все вольнее и вольнее. Парень рассказал, как служил конюхом в вельсгундском посольстве в Аксамале, как был приставлен послом, господином т’Клессингом, сопровождать в изгнание – точнее, в высылку на далекую родину – молодого фон Дербинга, бывшего школяра из университета. Молодой вельсгундский дворянин оказался замешан в драке в день тезоименитства матушки его императорского величества, да живет он вечно… Драка дурацкая, и место для драки позорное – бордель "Роза"…
– "Роза Аксамалы", – неожиданно для него договорила девушка.
– Ты откуда знаешь? – выпучил глаза Боррас.
– Знаю, – отрезала Флана. – Вельсгундца Гураном зовут?
– Да…
– Где он теперь?
– В Аксамале остался. Мы же поменялись одеждой. Он теперь – я, а я – он…
– Ясно! Собирайся! – Флана вскочила на ноги, проваливаясь в сено по колени. – Теперь мне еще нужнее в столицу!