Командир корабля Игнат Игнатов.
Три с минусом
До контрольной вышки Росса оставалось два дневных перехода. Два перехода, если спать не больше полутора часов в сутки и почти бежать все оставшееся время. От того, прибудут ли они к вышке Росса вовремя, зависело все то, что прежде называли "судьбой", "карьерой" или "удачей". Они изучали древние языки планеты и знали множество подобных терминов и понятий, давно исчезнувших из современного языка.
Да, они знали многое с тех пор, как нашли способ наследственной передачи знаний. И теперь, в пору своей зрелости, люди с радостным удивлением ощущали, что весь накопленный их отцами и дедами, прадедами и прапрадедами опыт уже сконцентрирован в уголках их памяти. Не надо было начинать процесс познания с нуля, надо было только его достойно продолжить.
Что и говорить, знаниями они были вооружены на славу. Но Знания не уменьшали Опасность. Даже лихие, по традиции почти безрассудные, старики космозоологи провели на этой сумасшедшей планете только семь минут. Потом космозоологи с безразличным видом объясняли всем, что при современной экспедиционной технике семи минут вполне достаточно для подробного изучения животного мира небольшой планеты. Недаром какой-то шутник назвал планету древним и тревожным словом "Полундра"! Под этим именем ее и занесли в навигационные таблицы. А неделю тому назад на Полундру сбросили две контрольные вышки конструкции инженера Росса.
Ярко-оранжевый защитный конус первой вышки, сотканный из волокон титансодержащих водорослей, угодил своим основанием в липкое багровое мелководье. Хозяева вышки посетовали на неуклюжую посадку, но уже через несколько минут шлюз конуса раскрылся и выпустил двоих. Их звали Тихон и Нина. Имена, полные аромата древности. Статные фигуры, безупречные для самых придирчивых антропоэстетов…
Первый шаг. Вернее, прыжок из люка. Мелководье оказалось предательским. Нина и Тихон с головой погрузились в багровое месиво. Ноги наткнулись на что-то живое. Ступая по клубкам извивающихся тел, увязая в горах студенистой икры, ослепшие от багровой грязи, жгучей, как раствор щелочи, они выбрались на берег. Буйство жизни подкарауливало пришельцев. Огромные пушистые семена плотным слоем облепили еще дымящиеся от сырости комбинезоны. В их тканях семена нашли какие-то питательные для себя вещества и звонко лопались, выпуская корни. Прочные, словно стальная проволока, корешки росли на глазах, растворяя и пожирая голубую ткань комбинезонов.
Прежде чем Нина и Тихон успели опомниться, панцирь корней сдавил грудь. Задыхаясь, они пытались сбросить с себя паутину растений. На смену оторванным прилетали новые тысячи семян. Комбинезонов уже почти не было они превратились в плотный слой шевелящихся корешков. К счастью, человеческое тело оказалось для растений столь чужеродным, что, прикасаясь к упругой коже пришельцев, они корчились и увядали.
- Милые цветочки, - прохрипел Тихон, сдирая с шеи полузасохшее ожерелье корней.
Что-то со свистом пронзило воздух.
- Беги! - крикнула Нина.
Дождь живых стрел летел над землей. Тихон схватил Нину за руку, бросил ее под укрытие красной скалы и сам упал рядом. Живые стрелы протыкали насквозь неохватные черные стволы деревьев, со свистом вонзались в землю, пронзали даже камни, которые шипели, плавясь и вскипая от ударов. Это были реактивные гадюки. Извергая содержимое своих внутренностей, они развивали поистине космические скорости, и космозоологи не раз встречали клубки этих гадин, выброшенных силой своих мускулов в межзвездное пространство.
Красная скала была слишком ненадежной защитой, но впереди чернел вход в пещеру. Юноша и девушка поползли вдоль скалы, плотно прижимаясь к ней. Ливень змей свистел совсем рядом, угрожая пригвоздить к земле. Одним прыжком они преодолели разрыв между скалой и каменной глыбой, нависшей над лазом в подземелье.
Присели на глинистый пол. Нина коснулась плеча юноши, будто стремясь ободрить его, и тут же заметила, как вход в их убежище прикрыла чья-то тень. Какой-то зверь также искал здесь спасения от реактивных гадюк. Почуяв пришельцев, зверь яростно взревел и, словно наливаясь собственной яростью, стал распухать, раздаваться во все стороны.
Это была Распухающая Обезьяна, малоизученный, но грозный представитель животного мира Полундры.
Обезьяна росла, распухала, расширялась. Она уже заполнила почти всю пещеру своим бородавчатым и косматым телом, желая раздавить или замуровать пришельцев.
Нечеловеческим усилием, собрав воедино весь свой запас сил, Тихон уперся руками в каменную стену, принимая на плечи многотонный натиск неудержимо разбухающей туши. Нина проскользнула под руками Тихона, тот еще мгновение сдерживал непосильную тяжесть, потом рухнул на колени, но все же вырвался из-под живого пресса.
Реактивные гадюки исчезли. Надо было двигаться вперед, только вперед.
Прямо от пещеры начинался узкий каменный карниз, нависающий над неглубоким провалом в земле. С каждым шагом провал, над которым они шли, углублялся. Метров через пятьсот он превратился в бездонную пропасть. Нестерпимо пряный, наркотизирующий аромат поднимался со дна бездны. Сладкий дурман притуплял чувство опасности. Захотелось шутки ради попытаться перескочить через пропасть. Или хотя бы сплясать тарантеллу на карнизе шириной в ладонь младенца. Кто знает, чем бы это кончилось, если бы карниз не уперся в отвесную стену. Неожиданное препятствие отрезвило.
- Вниз нельзя, - сказал Тихон. - Видишь свежие осыпи? Полезем вниз вызовем камнепад. А наверх… Скалы всегда надежнее.
Трещины в отвесной скале попадались не чаще чем через два метра. Надо было сжаться в комок, чтобы пальцы рук и ног оказались в одной трещине. Потом разогнуться, скользя грудью по скале, и нащупать простертыми вверх руками следующую трещину. Вновь подтянуться, вонзив пальцы в расщелину с острыми как бритва краями. И так тысячу раз. Пальцы вместо металлических штырей скалолазов. Мускулы вместо канатов. Нервы вместо веревочных лестниц.
А когда достигли вершины, не хватило сил отползти от края пропасти, и они долго лежали не двигаясь, наблюдая, как загораются незнакомые звезды на незнакомом небе.
Потом забрались в заросли колючек, торчавших из земли полутораметровыми кинжалами, и уснули, надеясь, что страшный частокол оградит их от ночных хищников.
Утром их разбудил скрежет и хруст ломаемого дерева. Огромная блестящая кишка, диаметром с пятиэтажный дом, ползла по лесу, сокрушая деревья. Нина и Тихон бросились бежать в противоположную сторону, но за рощей черных кактусов вновь наткнулись на извивающуюся преграду. Они метались из стороны в сторону и всюду дорогу преграждал гигантский трепещущий цилиндр. Первой остановилась Нина.
- Кольцо… - сказала она. - Мы внутри кольца. Животное не имеет ни конца, ни начала. Оно замкнутое.
- Исполинская Баранка, - уточнил Тихон. - Относится к классу Мебиусовых, подклассу Полнозамкнутых…
Они многое знали.
Полдня мастерили из кусков дерева и лент коры нечто вроде доисторической штурмовой или осадной лестницы. Еще полдня пытались забросить конец лестницы на гребни, торчащие из спины чудовища. Баранка то уползала от них, то стремительно надвигалась, грозя раздавить. Впрочем, люди были для нее не больше муравьев, и она просто не замечала, как Тихон и Нина, цепляясь за костяные гребни, подтаскивали и опускали лестницу, штурмуя живую крепость. Одно страшило их - вдруг эта Баранка окажется ползающей внутри другой, еще большей? Иногда Исполинские Баранки собирались в стада по двадцать и тридцать все увеличивающихся колец, вложенных друг в друга. Сколько времени уйдет на то, чтобы вырваться из лабиринта гигантских бубликов! Они не доберутся вовремя до контрольной вышки. И дорогой ценой заплатят за свое опоздание!
Им повезло - Баранка оказалась одиночкой, отбившейся от стада. Но путь вновь преградила ночь.
…Еще вечером они чувствовали, как почва припекает босые ноги. Теперь с каждым шагом приближалось шипение гейзеров, рев водопадов, запах поджаренных камней. Все говорило о том, что впереди Плавающая Река.
Воздух, насыщенный сухой влагой, царапал грудь. Тяжелые тучи струями кипятка перемешивали горячий туман. Естественный атомный котел, скрытый в глубинах Полундры, превратил каменное русло реки в раскаленный желоб. Водопад, невидимый в жарком тумане, изливал на огнедышащие камни океан ледяной воды. Вода вскипала, испарялась, клубилась в воздухе, охлаждалась и вновь бросалась вниз. Дорогу ей преграждали упругие клубы пара. Кипящая река скользила на паровой подушке, как скользят водяные капли по раскаленной сковородке. Казалось - река плывет по воздуху.
Плавающую Реку надлежало пересечь. Так требовала инструкция.
- Здесь нужны жаростойкие скафандры. Без них не обойдешься, - угрюмо сказал Тихон.
- Скафандры? - спросила Нина. - А эта синяя глина тебе не нравится? Конечно, видик у нас будет… брр… Но если ты обещаешь не смотреть на меня, я, так и быть, обмажусь этой мерзостью…
Две синие фигуры, похожие на скульптурную группу, только что вылепленную из глины неряшливым мастером, двинулись к Плавающей Реке.
Шли под рекой. Над головами струился кипяток. Раскаленное дно шипело и бурлило. Пар обжигал даже сквозь толстый слой глины. Ничего не видя под плотной глиняной маской, полузадохшиеся, они бежали, пробивая упругий водоворот.
А когда достигли берега, увидели всего в полукилометре контрольную вышку № 2 - конец пути, финиш, цель и смысл путешествия. Стремглав помчались к ней и, как были - в комьях синей глины, еще клубящейся паром, - влетели под защитный конус.
Здесь их ждали двое.
- Ну что же вы, молодые люди? - укоризненно спросил старший из двоих. Такой легкий маршрут, а вы опаздываете на два часа! Больше чем три с минусом я вам поставить не могу. Придется еще раз сдавать физкультуру.
- Да, мельчает народ, мельчает, - покачал головой младший, двухсотлетний седовласый гигант. - Изнеженная молодежь…
Тихон и Нина пристыженно молчали. Экзамен не сдан.
Хлеб
Дерево для мотыги упало с неба. Буря взъерошила хворост на крыше бревенчатой хижины, погнала вспять воду в речке, так что мутная от паводка струя встала меж берегов хрустальной запрудой и вырвала с корнем молодой ясень, росший на высоком, подточенном водой и ветром берегу. Ясень, держа между обнаженными корнями ком земли, упал к ногам человека, когда тот искал, из чего смастерить рукоять для мотыги. А на колышках, вбитых в трещины бревен его жилища, уже висели мотыжные лезвия: узкие и широкие, раздвоенные как рыбий хвост, вытянутые наподобие птичьего клюва, с тремя и четырьмя зубцами и такие затейливые, что напоминали лист орешника после того, как над ним поработал жук-листогрыз. Каждая мотыга имела имя: Разрезатель Корней, Высекатель Искр, Землеруб, Тяжелый Удар…
Сняв с ясеня серую кору и обнажив радостно свежую желтоватую древесину, человек мастерил надежную рукоять, а тем временем весенняя земля поспевала и ждала. Человек знал, что на много дней пути вокруг, а быть может, и на всей земле, он один готовится к трудной и сложной работе. Он долго перебирал мотыжные лезвия, пока не выбрал самое тяжелое и широкое, прозванное Делателем Мозолей. Ни один мужчина из его рода не решился бы приступить к земле с такой тяжелой и широкой мотыгой.
А когда наладил землеруб, вышел на поляну и бросил мотыгу круто вверх, так, что она завертелась, засвистела, превратилась в мерцающий диск. Диск летел под облака, падал вниз, тут встречала его широкая ладонь, да так ловко, что диск разом превращался обратно в мотыгу и влипал самым концом рукояти в приготовленные для встречи пальцы. Вверх-вниз летал мерцающий диск, а человек, забыв про одиночество, громко смеялся, его забавляла нехитрая игра, он называл ее Праздником Мотыги.
Потом наступил праздник Первого Удара, была упрямо упругая земля и камни. Главное, камни. Они высекали искры. Запах земли смешивался с запахом гари. Стальное лезвие быстро иззубривалось, и человек сокрушенно качал головой. Железо ковал и острил он сам, никто не помогал ему, и каждая искра, уносящая кусочек металла, больно колола в самое сердце.
Вечером, сидя у костра, он долго рассматривал израненное лезвие. Размышлял. И наконец, надумал закруглить края стальной пластины, чтобы при ударе о камень скользила она вбок и не наносила раны сама себе. Довольный своим открытием, человек уснул.
Ночью к потухшему костру подходил медведь, нюхал теплую золу и обиженно ворчал, когда угли, разгоревшись от его дыхания, красными пчелами жалили в нос. Медведь надулся от обиды и мохнатым шаром укатил восвояси.
Во сне человек улетал прочь от бревенчатого домика в совсем иной мир. Тяжело ворочался, подминая упругие ветки, служившие ему постелью.
Поутру, увидев медвежьи следы, нахмурился и тут же заулыбался, вспомнив, что сегодня в руках у него побывают тяжелые горстки семян. Знал, что припорошенные тонкой серой пыльцой желтые зерна ждут не дождутся, когда из темной кладовой их пустят на волю и в рост.
Он сеял из лукошка-севницы двумя руками сразу. Так тоже умел не всякий, издавна привыкли сеять одной правой.
Сеял и зорко смотрел, куда падают крайние зерна. Примечал, чтобы, когда пойдет обратно, засеянные полосы ложились точно край в край. Наблюдал за полетом россыпи зерен и в который раз жалел, что совсем одинок. Вот сейчас бы пришелся к делу шустрый паренек, сын. Он бы шагал поодаль и отмечал границы засеянного, втыкая в землю маленькие пучечки прошлогодней соломы. А так, как ни следи, поднимется хлеб где с проплешинами, где с низкорослой гущиной.
Но никто ему не помогал, и он старался не думать о своем одиночестве. Когда ни о чем не думаешь, руки работают ловчее.
А потом пришло, застыло и укрепилось знойное, бездождное лето. Солнце с бессмысленной яростью вонзалось в землю, так что соки земли кипели и испарялись. Воздух пожелтел и зазвенел от сухости, а из реки, затопляя прибрежные кусты, поднимался белый пар.
Человек шел к реке и загребал руками этот пар, словно хотел захватить его огромной охапкой и разбросать по полю мелкими каплями, как недавно разбрасывал желтые зерна. Но пар ускользал, не оставляя на растопыренных пальцах ни малейшего влажного пятнышка.
Изнывая от жажды, земля потрескалась, и былинки, из последних сил сохраняющие зеленую свежесть, стояли возле трещин, как на краю пропасти. Пытаясь спасти умирающую ниву, человек решил провести к ней речную воду, прорыть глубокую канаву. Несколько дней исступленно крошил берег реки в том месте, где он ближе всего подходил к полю, но потом опомнился, сообразил, что здесь нужна не пара, а сотни и тысячи рук, вооруженных кирками и заступами. Опомнился и сбежал в лес, испугался, показалось ему, что забыл он, как чувствуют кожей освежающее прикосновение ветра, почудилось, что зной стоял всегда и будет стоять вечно. Тревога стеснила грудь, но тут закачались, забормотали деревья, переговариваясь шелестом друг с другом, все потемнело, и он понял причину тревоги. Птицы и деревья стали черными, мятые клубы черных туч показались из-за верхушек деревьев, мир замер и раскрылся навстречу грозовому ливню.
Но ливень обманул, жестоко обманул. Редкий перестук первых капель так и не слился в сплошной рокот настоящего дождя. Тучи лениво обошли стороной клочок земли, на который возлагалось столько надежд. Человека обуяло негодование, и он двумя кулаками погрозил небу и солнцу.
Лишь к концу лета разрешилось небо по-весеннему теплыми дождями, и хлеб налил колос. Пришла пора жатвы.
Жал дотемна. Серп в свете луны сам как лунный полумесяц, а колосья и в темноте хранили золотистый солнечный отблеск. И когда отсекал от земли колосья, сверкал в одной руке лунный серп, в другой - пригоршня солнца.
Летнее время он тоже не потерял даром. За Ольховым озером нашел камень-жерновик, обтесал два маленьких жернова для ручной мельницы: нижний камень - лог, что лежит прочно на земле, и верхний камень - ходун, что вертится под рукой, ходит ходуном.
Муку пересыпал в мучницу - кадку для держания муки под рукой: хлеб печь. Мука получилась отличная, по муке он особый знаток. Опустишь в нее руку - холодит, но не очень, внутреннее тепло все же ощущаешь, словно дотрагиваешься до живого тела, На зубах не хрустит, а стиснешь в горсти сожмется в комок и тут же рассыпается, тоже словно живая.
Взял в руки первую лепешку, свежую, душистую, понюхал, переломил и… Со стороны реки раздался рокочущий гул. Из-за излучины крутого берега показался плывущий по воздуху новенький двухместный аэробус.
Человек вздохнул, положил лепешку в тонкий прозрачный пластмассовый мешочек и шагнул за порог хижины. Навстречу ему бежал пилот аэробуса.
- Здравствуй, Главный Химик! - сказал пилот. - Извини - нарушил твое отшельничество. Прилетел сказать: отпуск кончился, все в Институте ждут тебя. Думал послезавтра прилететь, да не утерпел - твоя новая книга вышла, хотел обрадовать. Вот, держи!..
Каждый рисунок в книге был объемным и, кроме того, излучал тонкий аромат свежеиспеченного хлеба. Почти вся книга состояла из таких рисунков - здесь были пышки и сдобы, калачи и рогалики, бублики для школьников и крендели для старушек, печенья для музыкантов и пряники для влюбленных, ватрушки для дальних рейсов и кексы подводного питания. Называлась книга "Новый синтетический хлеб". Когда пищу стали ткать из солнечных лучей и струй воды в прозрачных шарах-реакторах, все забыли о том, что такое недород, засуха, неурожай. И только автор книги, Главный Химик Всемирного Института Синтетического Хлеба, каждый год прилетал за Ольховое озеро сеять и жать. Как и многие другие в XXI веке, он по-прежнему любил Природу и Простой Труд.
Грибы
Он сел на обломок скалы, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями.
Да, он прилетел вовремя. В самый раз: двухнедельный день тогда только начинался, еле брезжил медлительный лунный рассвет, и, хотя далеко-далеко за линией горизонта солнце уже осветило зазубренные горные пики, золотистые искорки у его ног быстро тускнели и гасли, превращаясь в размытые серые пятна. С тех пор за все прошедшие одиннадцать дней он не терял ни секунды. Ему не в чем упрекнуть себя…
Он выпрямил натруженные ноги и потянулся. За тонкой оболочкой скафандра притаилась пустота, первозданное Ничто, ледяной космический вакуум. Чуть слышно потрескивало в наушниках, воздух, шурша, как осенние листья, струился по трубкам регенератора. Тук-тук, тук-тук - стрекотали кузнечики. Это счетчики Гейгера вторили космическим ливням. Красное солнышко - совсем не красное, а нестерпимо ярко-голубое - висело над многоярусным валом, отгородившим кратер Коперника от Моря Дождей. Искать приходилось именно здесь, внутри огромного круга девяноста с лишним километров в поперечнике.
Человек в пластиковом скафандре поднялся, привычным движением поправил защитный свинцово-цинковый зонтик, пронзенный серебристым стержнем антенны, и зашагал вперед. Он двигался не торопясь, осторожно переставляя ноги в тяжелых ботинках, время от времени касаясь холмиков мелких камней чутким трезубцем-искателем, который держал в руке. Но каждый раз разочарованно поджимал губы и шел дальше. На первый взгляд он двигался бессистемно, все время забирая влево. Но если посмотреть сверху и смотреть достаточно долго, то можно было убедиться, что сверкающая в солнечных лучах точка упорно ползет против часовой стрелки, описывает круг за кругом разворачивающуюся спираль.