Владислав Русанов Окаянный груз
Пролог
Едва уловимый запах дыма плыл в морозном воздухе. Оседал на губах, словно мерзкий привкус от негодящих зерен в горшке с чечевичной кашей. Не нужно быть охотничьим псом, чтобы отличить горечь пожарища от щекочущего ноздри дымка над печной трубой.
– Никак вновь гостюшки с того берега припожаловали? – крякнул Птах и ни за что ни про что огрел буланого маштака плеткой.
– А, волчья кровь! – сплюнул на белоснежную, как подвенечный плат, обочину Грай. – Не сидится им! – И проверил, легко ли ходит кончар в потертых ножнах.
– Вон за тем гаечком – Гмырин хутор, – пробормотал Птах в густые усы. – Квас у него знатный. Значится так, молодой, вертайся к Меченому, а я погляжу – чего да как.
Грай кивнул и, вспомнив горячий норов напарника, коротко бросил:
– Дык, это… На рожон не лезь, дядьку…
– Не учи отца детей строгать. Дуй давай!
Младший порубежник хмыкнул, кивнул и, развернув мышастого коня на месте, тычком шпор выслал его в намет. Хрусткий наст только зашелестел под копытами.
Морозная мгла позднего зимнего вечера врывалась в ноздри, оседала ледяными каплями на выбившемся из-под мохнатой шапки чубе. Стаей вспугнутых воробьев заметался между вязами цокот подков, горстью битых черепков взлетел к белесой, просвечивающей сквозь пелену облаков краюхе месяца.
Когда силуэты порубежников – два десятка и еще пятеро – вынырнули из сумрака, Грай осадил коня. Пятьдесят настороженных глаз глянули исподлобья, двадцать четыре бойца потянулись к мечам. Все, кроме одного. Но безоружный реестровый чародей Радовит даром казался безопасным, мог и алым огнем супостата полоснуть, а мог – и небесной белой молнией.
– Похоже, беда, пан сотник! – Грай вздыбил коня, останавливаясь.
– Ну? Чего там? – встрепенулся худой лицом, длиннорукий и плечистый Войцек Шпара по кличке Меченый. Своим прозваньем богорадовский сотник обязан был кривому шраму через всю щеку – от виска до края верхней губы – след, оставленный моргенштерном зейцльбержского рыцаря-волка.
– Похоже, разбойники из-за реки хутор пожгли!
– Н-н-неужто Гмыря? – враз сообразил, да не сразу выговорил командир порубежников. Войцек с детства заикался, что не мешало ему исправно выполнять обязанности урядника, полусотенника, а после и сотника. Многие в его возрасте уже в полковниках ходили, ну, на худой конец, в наместниках. Его же с повышением в чине пока обходили. Кто знает, не из-за косноязычия ли? Кому нужен полковник, запинающийся в разговоре?
– Дык, вроде как его… Птах глянуть поскакал. Меня упредить отправил.
– Д-добро. – Меченый кивнул, кинул через плечо: – Закора!
– Тута! – хрипло откликнулся коренастый воин с блеклыми рыбьими глазами и соломенными усами.
– Со своим десятком жми через лес, на-напрямки. Зайдешь от Ленивого оврага. И чтоб ни один не ушел, в-волчья кровь!
– Будет сполнено!
Не сбавляя хода, десяток Закоры сошел с наезженной тропы и углубился в лес. Убранные инеем ветви сомкнулись за их спинами, ровно занавесь в богатой светелке.
– За мной, односумы! – Войцек потянул кончар из ножен, нагнулся над конской холкой. – Врежем гостям незваным по самые…
Отряд сорвался в галоп, на ходу перестраиваясь клином. Меченый на острие, позади него, прикрываемый справа и слева закаленными рубаками, Радовит. После два ряда – пять и семь бойцов. По краям, на крыльях клина – стрелки со взведенными арбалетами.
Да только напрасно порубежники ярили себе душу лихим посвистом, растравляли сердце для лютого боя. Над сожженным хутором безраздельно царила тишина. Словно сгинули все звуки в одночасье, растворились в едкой дымной горечи.
Сенник, овин и хлев сгорели начисто, ровно и не было ничего. Три стены бревенчатой избы рухнули, четвертая стояла вся обугленная. У опрокинутого плетня переступал с ноги на ногу, тихонько отфыркиваясь, мохногривый буланый. На плетне сидел нахохлившись Птах. Мял в пальцах снежок. Заприметив конных, махнул рукой. Мол, все чисто, не метушитесь.
– Чего это он какой-то не такой?.. – вполголоса поинтересовался Радовит.
– Птахова м-мать двуродной сестрой Гмыриной старухе б-будет, – не разжимая зубов, отозвался Меченый и возвысил голос до звучной команды: – Спешиться! Подпруги послабить, коней водить. Грай, Сожан – в дозор. Закоре знак подай, а то вызвездится ни к селу ни к городу.
Сам упруго, словно дикий камышовый кот, спрыгнул на снег. Бросил поводья на руки самому молодому из порубежников, безусому еще Бышку. Медленно стянул с головы волчью шапку с малиновым верхом. В лунном свете сверкнула длинная седая прядь у левого виска. Осторожно ступая по взбитой чужими сапогами и копытами грязи, талой луже у пожарища, пошел вперед.
Радовит грузно, налегая животом на переднюю луку, сполз с коня. Приноравливаясь к широкому шагу командира, пошел сзади. Ладонью он прикрывал нос и рот, спасаясь от смрада.
– Это ж какая сволочь такое сотворила? – прохрипел вдруг чародей, сгибаясь пополам.
Войцек помедлил мгновение, бросив неодобрительный взгляд на выворачивающегося наизнанку Радовита. Махнул рукой. Дескать, что с него возьмешь. Не воин. Хотя тут и многие воины не удержали бы ужин. А что тогда говорить о молодом чародее, прошедшем обучение в самом Выгове, столице Великих Прилужан? Да вот не угодил он чем-то строгим преподавателям, которые и загнали его к зубру на рога – аж в Богорадовку, городок небольшой, захолустный, отстроенный заново после пожара лет семьдесят тому назад.
Причиной тому пожару было не баловство с огнем или засуха, а война Малых Прилужан с Зейцльбержским княжеством. Вдосталь в ту пору земля кровушкой людской напиталась. Зейцльбержцев поддерживал князь и купеческая гильдия Руттердаха. Первый пособил пятью полками закованных, как рак в панцирь, в блестящие доспехи алебардщиков, а вторые – звонким серебром в количестве, достаточном, чтоб склонить к альянсу еще и Грозинецкое княжество. Благо зареченские господари и Микал, король Угорья, не нарушили слова чести и в драку не встревали. Железные хоругви зейцльбержцев уже примерялись к стенам Уховецка – и так и эдак прикидывали на приступ идти, – когда подошла скорым маршем легкая конница из-под Тернова, копейщики с арбалетчиками Заливанщина и, наконец, коронные гусары со штандартами выговского короля. Северянам накидали щедрой рукой, отогнали за Лугу и Здвиж. Руттердахцев пленили, но казнить не стали – пожалели подневольных бойцов и отпустили за щедрый выкуп. Грозинецкого князя Войтылу принудили к вассальной присяге престолу в Выгове, а Малые с Великим Прилужаны, вкупе с дальними восточными Морянами, заключили уговор о вечной дружбе и союзе. Богорадовка, выстроенная как порубежный городок, так и стояла на стыке трех границ – краев зейцльбержских, грозинецких и прилужанских.
Несмотря на мир, покоя на границе не знали. Редкая седмица обходилась без набата и стычки. Когда с рыцарями-волками, не за грош марающими честное имя лесного хищника, перебирающимися через реку в поисках наживы, когда с грозинецкими удальцами, ищущими славы и подвигов (а разве бывает подвиг более достойный, чем спалить пару-тройку селянских хуторов, не так ли?), а когда и со своими, не принявшими послевоенную Контрамацию беглыми чародеями.
О Контрамации стоит упомянуть особо. В ту войну, когда дед Войцека лишился глаза и левой руки, зато дослужился до хорунжего командира, а грозинецкий Войтыла впервые за всю летописную историю склонил колени перед Выговским королем Доброгневом, колдуны бились с обеих сторон. И благодаренье Господу нашему, Пресветлому и Всеблагому, что миновали описанные в старинных сказках времена, а вместе с ними и могущество чародейское измельчало. Иначе могла остаться земля голая и пустая, как верхушки Отпорных гор, где камни, щебень и лед. Не спасали людей ни обереги, ни молитвы. Исполненные гневом колдуны косили ряды воинов огнем алым клубящимся и белым небесным, заставляли реки покидать берега, а холмы и пашни дыбиться норовистыми скакунами. Мнилось, будто настал последний час, Судный день. Выходили волшебники и против честной стали биться, и друг против друга становились часто. Особенно грозинчане в чародейском непотребстве поднаторели. Зейцльбержцы, те смиреннее, больше сталью норовят, по-рыцарски, значит. Хотя, по большому счету, и колдовства их церковники никогда не чурались.
А когда все-таки завершили войну, собрался в Выгове епископат, и так отцы святые порешили: магии в королевстве быть только под коронным надзором. Никакого любительского, то бишь аматорского, колдовства. Потому и назвал высокоученый Гедерик, уроженец Руттердаха, бывший в ту пору советником у Доброгнева, новый закон Контрамацией, сиречь запретом на аматорство. Отныне все колдуны обязывались либо бросить раз и навсегда чародейство, либо поставить волшбу на службу королевству.
Многим этот закон не по нутру пришелся. Слишком многим. Но ослабленные долгой кровопролитной войной волшебники не посмели взбунтоваться. Подчинились. Встали на реестр. А совсем уж рьяные разбежались кто куда. В Грозин и Мезин – они по условиям вассальной присяги могли иметь свои законы, отличные от прилужанских. В Искорост и Жулны – там близость лесистых Отпорных гор, населенных всяко-разными чудами, делала фигуру чародея-характерника просто незаменимой. За реку Стрыпу, на юг, в степи, на службу к местным князькам. Хотя, если подумать, чем служба Выгову и короне позорнее службы немытым кочевникам басурманам?
Многие сбежали, но не все из сбежавших смирились. У простых людей третье-четвертое поколение после окончания войны сменилось. Мажий век дольше. Дети съехавших за Лугу и Стрыпу иногда назад возвращались. Не с добром, с черным сердцем приходили на родину поглядеть. И оставляли за собой вот такие сожженные хутора и обезображенные трупы…
Радовит выпрямился, вытер ладонью редкую рыжеватую бородку, а после – ладонь о штаны.
– Как же их земля носит?
Войцек не ответил. Что скажешь? Сам бы горляки зубами рвал, когда достал бы. Хлопнул понурого Птаха по плечу:
– Ты б поглядел по округе, что да как. Сколько было, откуда пришли… Да что я тебя учу – без меня знаешь.
Порубежник поднялся, отряхнул снег с колен, ушел во тьму.
– Пускай себя делом займет, – ответил Меченый на немой вопрос чародея. – Легче будет.
Сотник вздохнул. Через силу выговорил:
– Ты как, проблевался? Пойдем по-поглядеть?
Радовит кивнул:
– Пошли.
Липкая грязь не пускала, цеплялась за подошвы. Да может, оно и к лучшему было бы – не смотреть, отвернуться, забыть?
Багровый жар углей освещал картину разрушения и убийства. Смердело горелой плотью.
Войцек на миг наклонился над бесформенной грудой, коротко бросил:
– Гмыря. – Ткнул пальцем в соседнюю кучу: – А то его хозяйка, видать.
Радовит, подслеповато щурясь – испортил-таки зрение смолоду усердной учебой, – нагнулся, отпрянул, сдавленно вскрикнув, и снова согнулся в рвотном спазме, извергая желчь из пустого желудка.
– Забери его. Пускай отдышится. – Меченый поманил рукой урядника Саву.
Низкорослый крепыш подхватил под мышки высокого, но рыхлого, с наметившимся, несмотря на молодость, брюшком волшебника:
– Пойдем, пан чародей, пойдем. От греха, от смрада…
Сотник закусил длинный черный как смоль ус, пошел дальше. Его брови все ближе и ближе сходились у переносицы.
На уцелевшей стене хаты обвис прибитый обгоревшими стрелами обугленный труп. Одежда – черные дымящиеся лохмотья. Ни лица, ни волос не разглядеть. Только белые зубы сверкают в безгубом рте.
– Верно, сын Гмырин, – пробормотал подошедший неслышно Хватан – записной разведчик порубежников, парень удалой, ловкий, даром что ноги тележным колесом.
Войцек кивнул. Скорее всего.
Сын Гмыри – его имени Меченый, несмотря на старания, припомнить не смог – умирал долго. И не от железа – стрелы воткнулись в плечи и правое бедро, – а от огня. В груди сотника начал закипать гнев. Из тех, что застилает воину глаза и заставляет в одиночку идти против тысяч, бросаться грудью на копья. Нехороший гнев, вредный на войне.
Из-за освещенного круга донеслись голоса. Должно быть, подъехал десяток Закоры.
– У Гмыри еще внуки были, кажись, – неуверенно проговорил Хватан. – Вроде, я слыхал, два хлопца…
– Точно, двое, – подтвердил вернувшийся Птах. – Было двое. Разреши доложить, пан сотник?
– Ну?
– Так что, пан сотник, не больше десятка их было. Кони справные, но тяжелые. Таких в Руттердахских землях по мызам ростят. Точно, из-за Луги кровососы.
– Мржек-сука! Больше некому! – воскликнул Войцек, невольно схватившись за эфес сабли. – Ужо я до-до-до-доберусь!..
– Точно Мрыжек, – по-деревенски переврал имя чародея-разбойника Хватан. – Больше некому, дрын мне в коленку.
Имя Мржека давно уже наводило ужас на мирных поселян по правому берегу Луги и заставляло в бессильном гневе сжиматься кулаки порубежников. Некогда его отец, знатный магнат Бжедиш Сякера, владел обширными землями южнее Уховецка: не меньше пяти тысяч одних крепостных кметей, не считая зависимого ремесленного и мещанского люда, да застянков и местечек полдюжины, самый большой – Крапивня, знаменитый ежегодными ярмарками. Чародей Мржек батюшку своего пережил намного, но родовых поместий лишился, уйдя в изгнание. Не захотел служить выговским королям. Лет сорок не видно и не слышно его было. Говорили, путешествовал далеко – за Синие горы, за реку Студеницу. А потом начались частые набеги на правобережье. Дерзкие, наглые и беспримерные по жестокости. Добыча Мржека интересовала мало. Скажем прямо, совсем не интересовала. Зато оставлял он за собой кровавый след, метил путь изуродованными, обезображенными трупами, спаленными вчистую хуторами и поветями. Только раньше он у Зубова Моста норовил реку перейти, а это десяток поприщ южнее. Неужто изменил привычкам? Или попросту опасался засады и достойного отпора? Тамошнему сотнику людоедские набеги настолько надоели, что он поклялся ни днем ни ночью с седла не слезать, пока не изловит проклятого колдуна.
– Детишек он, видать, в огонь покидал, – глухо проговорил Птах. – Люди молвят, он так силу чародейскую получает.
– Во как! – открыл рот Хватан. – А как Радовит наш…
– Тихо, – оборвал его Войцек. – Закройся. Там никак живой кто-то! – И уже на бегу бросил: – «Силу чародейскую»… Один дурень ляпнет, а другой носит, как…
Схоронившись в густой смоляной тени, прижавшись боком к колесу перевернутой телеги, лежал человек. Женщина. Растрепанная коса, выбившаяся из-под перекошенного очипка, сомнений в том не оставляла. Разодранная в клочья юбка открывала белую ногу в вязаном, до колена, чулке.
Наклонившись над женщиной, Войцек прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке:
– Живая! А я думал, показалось.
– Это Надейка. Невестка Гмырина, – подоспел Птах.
– Неужто Мрыжек бабу пожалел? – удивился Хватан. – Дрын мне в коленку!
– Как же, пожалел… – отмахнулся от него Птах. – Сказал тоже. Недоглядел. – Он показал на багровую шишку с кулак величиной на виске Надейки. – Оглушили. Видать, думали, насмерть, а оно вона как вышло…
– Вот оно как… – повторил Хватан. – Тады ясно.
– Ума бы н-не лишилась, – озабоченно проговорил Войцек.
– Тебе-то на что, пан сотник? – округлил глаза разведчик.
– Тебя спросить забыли, – рыкнул на него Птах.
А Меченый пояснил:
– Полковнику отпишу. Пусть жалобу в Выгов готовит. А она свидетельствовать будет против Мржека. И против князей грозинецких, что приют ему дали! – Сотник взмахнул кулаком. – Пусть отвечают перед короной и Господом!
Закончив речь, Войцек огляделся, обнаружив, что окружен почти всеми воинами, за исключением коневодов и Радовита. Порубежники мялись с ноги на ногу, кусали усы, хмурились.
– А мы теперь того, обратно, в казарму? – высказал общий вопрос Закора. По негласному установлению он, отслуживший в богорадовской сотне без малого сорок годков, имел право давать советы и указывать на ошибки командира.
– А что, нет охоты? – Сотник дернул щекой – сейчас разразится гневным криком, а может и плетью поперек спины перетянуть.
– Так спать плохо будем, коли не обмакнем сабельки в кровь поганскую, – продолжал Закора, корявым пальцем заталкивая под шапку седой чуб.
– Или мы не порубежники?! – выкрикнул звонко кто-то из молодых. В темноте не разглядеть кто, а не то отправился бы голосистый до конца стужня конюшни чистить.
Лужичане одобрительно загудели.
– Ах, вы – порубежники, – язвительно проговорил Войцек. – У вас руки чешутся и сабельки зудят…
– Не серчай, пан сотник. – Закора покачал круглой лобастой головой. – Разумом мы все понимаем, что да как… А сердце просит…
– А у м-меня не просит? Я, выходит, по-вашему, не хочу погань чародейскую извести? У меня душа не горит разбой и насилие видеть?
– Пан сотник…
– Молчать!!! Ишь какие… Птах!
– Здесь, пан сотник!
– Бери бабу на седло, вези в Богорадовку. Тебя она знает. В себя придет – не напугается.
– А Мрыжек… – недовольно протянул Птах. Видать, хотел лично поквитаться с убийцей родичей.
– Молчать!!! Много воли взяли! Батогов захотелось?
– Слушаюсь, пан сотник! – Птах вытянулся стрункой.