- Пойдемте! - вела старшая сестра к своей кладовке под лестницей. - Я знаю, Низамутдин Бахрамович мне говорил, вы будете в своем белье и
привезли свою пижаму, только еще не ношенную, правда?
- Из магазина.
- Это обязательно, иначе ведь нужна дезинфекция, вы понимаете? Вот здесь вы переоденетесь.
Она отворила фанерную дверь и зажгла свет. В каморке со скошенным потолком не было окна, а висело много графиков цветными карандашами.
Юра молча занес туда чемодан, вышел, а Павел Николаевич вошел переодеваться. Старшая сестра рванулась куда-то еще за это время сходить, но
тут подошла Капитолина Матвеевна:
- Девушка, вы что, так торопитесь?
- Да н-немножко...
- Как вас зовут?
- Мита.
- Странное какое имя. Вы не русская?
- Немка...
- Вы нас ждать заставили.
- Простите пожалуйста. Я сейчас там принимаю...
- Так вот слушайте, Мита, я хочу, чтоб вы знали. Мой муж - заслуженный человек, очень ценный работник. Его зовут Павел Николаевич.
- Павел Николаевич, хорошо, я запомню.
- Понимаете, он и вообще привык к уходу, а сейчас у него такая серьезная болезнь. Нельзя ли около него устроить дежурство постоянной
сестры?
Озабоченное неспокойное лицо Миты еще озаботилось. Она покачала головой:
- У нас кроме операционных на шестьдесят человек три дежурных сестры днем. А ночью две.
- Ну вот, видите! Тут умирать будешь, кричать - не подойдут.
- Почему вы так думаете? Ко всем подходят.
Ко "всем"!.. Если она говорила "ко всем", то что ей объяснять?
- К тому ж ваши сестры меняются?
- Да, по двенадцать часов.
- Ужасно это обезличенное лечение!.. Я бы сама с дочерью сидела посменно! Я бы постоянную сиделку за свой счет пригласила, -мне говорят-и
это нельзя..?
- Я думаю, это невозможно. Так никто еще не делал. Да там в палате и стула негде поставить.
- Боже мой, воображаю, что это за палата! Еще надо посмотреть эту палату! Сколько ж там коек?
- Девять. Да это хорошо, что сразу в палату. У нас новенькие лежат на лестницах, в коридорах.
- Девушка, я буду все-таки просить, вы знаете своих людей, вам легче организовать. Договоритесь с сестрой или с санитаркой, чтобы к Павлу
Николаевичу было внимание не казенное... - она уже расщелкнула большой черный ридикюль и вытянула оттуда три пятидесятки.
Недалеко стоявший молчаливый сын отвернулся.
Мита отвела обе руки за спину.
- Нет, нет. Таких поручений...
- Но я же не вам даю! - совала ей в грудь растопыренные бумажки Капитолина Матвеевна. - Но раз нельзя это сделать в законном порядке... Я
плачу за работу! А вас прошу только о любезности передать!
- Нет-нет, - холодела сестра. - У нас так не делают. Со скрипом двери из каморки вышел Павел Николаевич в новенькой зелено-коричневой
пижаме и теплых комнатных туфлях с меховой оторочкой. На его почти безволосой голове была новенькая малиновая тюбетейка. Теперь, без зимнего
воротника и кашне, особенно грозно выглядела его опухоль в кулак на боку шеи.
Теперь, без зимнего
воротника и кашне, особенно грозно выглядела его опухоль в кулак на боку шеи. Он и голову уже не держал ровно, а чуть набок.
Сын пошел собрать в чемодан все снятое. Спрятав деньги в ридикюль, жена с тревогой смотрела на мужа:
- Не замерзнешь ли ты?.. Надо было теплый халат тебе взять. Привезу. Да, здесь же шарфик, - она вынула из его кармана. - Обмотай, чтоб не
простудить! - В чернобурках и в шубе она казалась втрое мощнее мужа. - Теперь иди в палату, устраивайся. Разложи продукты, осмотрись, продумай,
что тебе нужно, я буду сидеть ждать. Спустишься, скажешь - к вечеру все привезу.
Она не теряла головы, она всегда все предусматривала. Она была настоящий товарищ по жизни. Павел Николаевич с благодарностью и страданием
посмотрел на нее, потом на сына.
- Ну, так значит едешь, Юра?
- Вечером поезд, папа, - подошел Юра. Он держался с отцом почтительно, но, как всегда, порыва у него не было никакого, сейчас вот - порыва
разлуки с отцом, оставляемым в больнице. Он все воспринимал погашение.
- Так, сынок. Значит, это первая серьезная командировка. Возьми сразу правильный тон. Никакого благодушия! Тебя благодушие губит! Всегда
помни, что ты - не Юра Русанов, не частное лицо, ты - представитель за-ко-на, понимаешь?
Понимал Юра или нет, но Павлу Николаевичу трудно было сейчас найти более точные слова. Мита мялась и рвалась идти.
- Так я же подожду с мамой, - улыбался Юра. - Ты не прощайся, иди пока, пап.
- Вы дойдете сами? -спросила Мита.
- Боже мой, человек еле стоит, неужели вы не можете довести его до койки? Сумку донести!
Павел Николаевич сиротливо посмотрел на своих, отклонил поддерживающую руку Миты и, крепко взявшись за перила, стал всходить. Сердце его
забилось, и еще не от подъема совсем. Он всходил по ступенькам, как всходят на этот, на как его... ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать
голову.
Старшая сестра, опережая, взбежала вверх с его сумкой, там что-то крикнула Марии и еще прежде, чем Павел Николаевич прошел первый марш, уже
сбегала по лестнице другою стороной и из корпуса вон, показывая Капитолине Матвеевне, какая тут ждет ее мужа чуткость.
А Павел Николаевич медленно взошел на лестничную площадку - широкую и глубокую - какие могут быть только в старинных зданиях. На этой
серединной площадке, ничуть не мешая движению, стояли две кровати с больными и еще тумбочки при них. Один больной был плох, изнурен и сосал
кислородную подушку.
Стараясь не смотреть на его безнадежное лицо, Русанов повернул и пошел выше, глядя вверх. Но и в конце второго марша его не ждало
ободрение. Там стояла сестра Мария. Ни улыбки, ни привета не излучало ее смуглое иконописное лицо. Высокая, худая и плоская, она ждала его, как
солдат, и сразу же пошла верхним вестибюлем, показывая, куда. Отсюда было несколько дверей, и только их не загораживая, еще стояли кровати с
больными. В безоконном завороте под постоянно горящей настольной лампой стоял письменный столик сестры, ее же процедурный столик, а рядом висел
настенный шкаф, с матовым стеклом и красным крестом. Мимо этих столиков, еще мимо кровати, и Мария указала длинной сухой рукой:
- Вторая от окна.
И уже торопилась уйти - неприятная черта общей больницы, не постоит, не поговорит.
Створки двери в палату были постоянно распахнуты, и все же, переходя порог, Павел Николаевич ощутил влажно-спертый смешанный, отчасти
лекарственный запах - мучительный при его чуткости к запахам.