Император и молот 2 стр.

В преданности Стеффи сомнений не возникало, что бы там ни говорили о его сообразительности. По крайней мере, переданное сообщение не было ловушкой. Взгляды моряков встретились, снова перешли на Соломона.

– Мы не сомневаемся, что он так и сказал, – начал Торвин. – Но с тех пор, как он уехал, здесь кое-что произошло. То, о чем он не знает.

Соломон поклонился:

– Мне об этом известно. Ведь не кто иной, как мой собственный повелитель, приказал, чтобы все наши люди вне крепостных стен, все торговцы и сельскохозяйственные рабочие ради своей безопасности немедленно вернулись в город. Мы уже несколько недель знаем, что Римский император подошел чересчур близко к нам, хотя его армия, видимо, скована действиями по ту сторону границы. Зато мусульманам до нас осталось всего два дня пути – для хорошего всадника и того меньше. А ведь арабы, когда хотят, могут двигаться быстро, как бы ни был медлителен сам халиф. Завтра утром у наших ворот может оказаться их легкая кавалерия. Возможно, они уже в горах.

– Да хрен с ней, с легкой кавалерией, – отозвался Хагбарт. – Что меня тревожит по-настоящему, так это красные галеры. Взяли и повернули назад. Как в свое время делали Рагнарссоны. Мы недавно вышли в море – наши полдюжины кораблей, – запускаем змеев, а галеры вдруг появились из дымки, как будто так и задумано. Даже не спешили, просто шли себе со скоростью двенадцать гребков в минуту. Но все равно чуть не отрезали нас от гавани. Если бы Толман не заметил их первым, нас бы всех могли сжечь.

– Если бы нам не пришлось опускать Толмана и вытаскивать его из воды, мы могли бы уйти в открытое море и там переждать, – сказал Бранд, продолжая давний спор.

– Пусть так. Галеры подоспели к гавани сразу вслед за нами, заглянули внутрь, сожгли зазевавшуюся рыбачью лодку – просто для острастки, показать нам, на что они способны, – и погребли себе дальше на север. Но они ушли недалеко. Могут вернуться еще до заката.

– Мы считаем, что мудрее будет, – заключил Торвин, обращаясь сразу ко всем, – если король вернется сюда и приготовит флот к отплытию.

Соломон развел руками:

– Я передал вам его распоряжения. Вы сами говорите, что он ваш король. Когда мой князь принимает решение, я с ним больше не спорю. Возможно, у вас, северян, все по-другому.

Долгое молчание. Его нарушил Бранд:

– Ваш князь отпустит нас из города?

– Он отпустит вас из города. Вы не находитесь под его защитой. Он позволит мне сопровождать вас. Я нынче в опале. Я резко высказывался по поводу освобождения юного араба, и князь готов со мной расстаться. Никто из других его людей не пойдет.

– Ладно, – сказал Бранд. – Все-таки придется нам это сделать. Торвин, дай Соломону серебра на покупку мулов. Стеффи, начинай паковать материалы для змеев и выясни, сколько тебе потребуется мулов. Собери летную команду.

– Вы, сударь, отправитесь с нами? – спросил Стеффи.

– Нет. Я не очень-то подхожу для стремительных маршей, а что-то мне подсказывает, что вы спуститесь с этой горы намного быстрее, чем поднимались. Это если вам еще повезет. Я намерен остаться здесь и подумать, как оборонять эту гавань. От всего на свете, в том числе и от пламени.

В горах, за несколько миль от берега, Шеф в обычной своей старательной и скептической манере решил еще разок повторить эксперимент. Белое вещество, которое показали ему

, он не раз видел раньше. Как и каждый, кому доводилось убирать в коровьем или свином хлеву. Белая земля. Говорят, она образуется из мочи животных.

Но раньше Шеф не встречал ее кристаллическую разновидность. Он поинтересовался, как удалось ее получить. Объяснение оказалось вполне естественным. В Англии, где земля почти все время сырая, тем более земля в хлеву, практически никогда не могло случиться так, чтобы на белой земле разводили огонь. Здесь же во время холодной и сухой горной зимы, когда скотину многие держали прямо в доме, это происходило довольно часто. Все горцы знали, что белая земля горит ярким пламенем, и однажды кто-то объединил это знание с умениями арабов, уже хорошо знакомых с al-kimi, al-kuhl, al-giliи прочими таинственными искусствами. Теперь было известно, что во взятую из хлева белую землю надо добавить воды, измельченного известняка и золы из очага, сварить, и в результате получатся такие кристаллы.

Горцы называли их «Sal Petri » – «соль святого Петра». Или это переводилось просто как «каменная соль»? Шеф не знал, да и не интересовался. Очень скоро он понял, что селитра не имеет отношения к тайне греческого огня. Но все равно она представляла интерес, как и другие вещества, с которыми Дети Бога познакомили Шефа. Еще немного новых знаний.

Он сложил из щепок стопку, целый ряд стопок, и насыпал на них кристаллики. Потом в каждую стопку отмерил особую добавку из тех веществ, что дал ему седобородый Ансельм. В обычных обстоятельствах каждый костер пришлось бы старательно разжигать от лучины и раздувать с тем умением, которому каждый ребенок научился или не научился от своих родителей. Одни люди умеют разводить костер, другим это не дано, так говорит народная мудрость. Кто умеет, те пойдут в ад, там дьявол задаст им работы. Но эти костры были необычные.

Шеф помахал полусырой веткой над собой, чтобы она разгорелась поярче, наклонился и с нескольких футов бросил ее под первую стопку деревяшек. Легкое «паф», яркая вспышка, и костер сразу же превратился в догорающие угли.

Он взял еще одну палочку, отошел на три шага, повторил процедуру. На этот раз вслед за «паф» вырвался язык зеленого пламени.

– Медные опилки для зеленого цвета, – пробормотал Шеф про себя. – Так, а что нужно для желтого?

– Мы называем это орпигмент, золотой краситель, – сказал стоящий рядом Ансельм, седобородый глава

. – Хотя греки называют его по-другому. Большинству таких фокусов мы научились от греческих купцов. Вот почему нам казалось, что это ключ к тайне греческого огня. Впрочем, арабы тоже делают такие цветные огни, они их зажигают по праздникам в честь своих правителей и своего Пророка. Они называют это искусство, в котором достигли больших высот,

. Когда Ансельм вывел его вперед, Шеф неодобрительно покосился. Именно Ришье встречал короля у вершины лесенки, и Шеф был отнюдь не высокого мнения о его сметливости и даже о его храбрости. В отличие от остальных Ришье также нельзя было назвать и легким на подъем. Хоть и младшему из «совершенных», ему было не меньше сорока лет – старик, по горным меркам, как, впрочем, и по меркам родных для Шефа болот, далеко не тот человек, чтобы весь день ходить по кручам или играть в прятки, ползая среди кустарника. Однако Ансельм настаивал. Только

знают путь во внутреннее святилище. Нет, описать этот путь другому человеку нельзя. Даже отказавшись от строжайших правил секретности, объяснить дорогу на словах невозможно. Только показать. Так что с отрядом должен идти кто-то из посвященных, и это будет Ришье.

И во главе группы – сам Шеф. Между прочим, Шеф заметил, что Свирелька смотрит на него с тем же сомнением, с каким сам Шеф смотрел на Ришье, и было понятно почему. Среди легковесных горцев Шеф выглядел своего рода Стирром. Он был на полторы головы выше любого другого человека в отряде, включая Ришье. Вес его превышал вес Ришье на пятьдесят фунтов, а всех остальных – по крайней мере на семьдесят. Выдержит ли он темп, когда понадобится быстрота? Сможет ли незамеченным пробираться под покровом кустарника? Очевидно, Свирелька в это не верил. У самого Шефа уверенности было побольше. Не так уж много лет прошло с тех пор, как они вместе с Хандом подкрадывались в болотах к диким кабанам или на животе подползали к личному пруду какого-нибудь тана за рыбой. С тех пор Шеф стал крупнее и сильнее, но он знал, что лишнего жира у него нет. Если кто-то может обойти конные разъезды и караульщиков, сможет и он.

Он не испытывал ни малейшего страха, что ночью его заметят и убьют. Шансы на успех были неплохие, а если и суждена смерть, то легкая, не такая, как у Сумаррфугла.

Тяжесть в груди и холодок в сердце вызывали мысль о пленении. Ведь плен означает встречу с императором. Шеф видел Бруно вблизи, пил с ним вместе, не боялся его, даже когда тот приставил ему меч к горлу. Однако сейчас что-то подсказывало Шефу, что при новой встрече он обнаружит в старом приятеле не сердечность, а фанатизм. Тот не пощадит язычника и своего личного соперника во второй раз.

Назад Дальше