Вячеслав Рыбаков
Рассказ
Синее небо ждало появления звезд. Пришелец возник в нем внезапно, выплыв из-за дальних гор. Он напоминал сильно вытянутый мыльный пузырь: прозрачный, совершенно нереальный. Он летел легко и беззвучно. Он, казалось, трепетал, подобно миражу, — но это впечатление могло объясняться и огромным расстоянием, отделявшим его от маленького, запыленного грузовичка, выбивавшегося из сил на серпантине пустого шоссе. Придорожные кипарисы, за которыми весело курчавились на отлогих склонах виноградники, бежали назад, и сиренево мерцающий призрак мелькал в несущемся частоколе тугих темно-зеленых веретен. Старший брат, не отрываясь от управления, с каким-то непонятным злорадством сказал:
— Ну, вот… Нашли. Ружье заряжено?
Младший, втягивая голову в плечи, только хмыкнул.
— Заряжено-то заряжено… Да чихал он…
— Молчи, дубина, — процедил старший. Он остервенело вертел баранку, поспевая за змеиной пляской дороги. — Драться надо, понимаешь? Драться! Ты ж человек, не баран.
— Щас вот как шар-рахнет оттуда, — сказал мальчик, неловко просовывая в щель над приспущенным стеклом ствол охотничьего ружья. Ветер, прорвавшийся в кабину, бил ему в лицо, шевелил светлые пряди его волос. И вся драка.
— Шарахнет так шарахнет, — равнодушно ответил старший. — Следи за небом!
— А я чего делаю? — буркнул мальчик и стал целиться в мелькающий пузырь. Тот, казалось, их не видел; он отодвигался к южному горизонту, и скоро один из скальных выходов должен был заслонить его. Машину тряхнуло на выбоине, и мальчик сдавленно вскрикнул, ударившись щекой о приклад.
— Где-то здесь колонка была… — пробормотал старший. Дорога снова резко изогнулась; машина, визжа тормозами, скрипуче лязгая коробкой передач, вписалась в поворот, и впереди распахнулась широкая, праздничная гладь моря.
— Все, — сообщил младший брат, — за гору блыснул.
— Угу, — невнятно отозвался старший, вновь переходя на четвертую скорость, и вновь в моторе длинно, чвакающе заскрежетало. — Ну вот… — проговорил он облегченно, чуть распрямился, снял правую руку с рычага и смахнул каплю пота, болтавшуюся на носу. За эти несколько минут он весь взмок. — Втягивай пушку.
Мальчик отвернулся от окна к брату и поразился:
— У тебя ж бензин-то на нуле!
— А у тебя? — не отрывая сощуренных глаз от дороги, ответил старший брат. Садящееся солнце теперь било сквозь деревья, и в глазах рябило от мелькания. — Тоже мне, умник… Мы уже миль шесть на нуле едем, сосем со дна…
— Ну и рухлядь нам досталась, — укладывая ружье на сиденье, сказал мальчик с видом знатока. Опасность миновала, и его тянуло побеседовать.
— За такую спасибо скажи, — срезал его старший немедленно. — Я думал, не осталось ни одной.
— А правда, — поразился мальчик, — как это я не врубился? Ни тебе встречных, ни тебе попутных…
— Всех к рукам прибрали, гниды, — процедил старший. — Ничего, мы им еще устроим! Жаль, некогда было посмотреть, как там все грохнуло…
Из-за деревьев вынырнул знак, указывающий поворот к заправочной станции. Старший брат притормозил.
— Что я говорил? — произнес он удовлетворенно.
На станции не было ни души. Безмолвно и тревожно полыхали стекла окон, отражая солнце; замедляясь, грузовик одну за другой пересек выбрасываемые ими полосы рыжего света и остановился, подрулив к одному из заправочных автоматов.
— Бесполезняк, — солидно сказал мальчик, перебарывая вновь возникающий страх. Старший брат улыбнулся и потрепал его по голове, — мальчик, фыркнув, отшатнулся будто бы с презрением к телячьим нежностям, но видно было, что он польщен.
— Пойду гляну, — сказал старший брат, выпрыгивая наружу. — Подежурь возле, прикроешь меня, если понадобится. Выйди, разомнись. Только от тачки ни ногой!
— Будь спок.
С ружьем под мышкой мальчик вылез на пыльный асфальт, пятнистый от следов пролитого бензина, расчерченный длинными угловатыми тенями автоматов. Закат широкими волнами желтого света захлестывал медленно возносящиеся к небу зеленые склоны; вдалеке невесомо парили в вечернем медовом дыму плиты скал, распоровшие зелень лугов и леса. Стояла тишина, но весь этот дивный покой был чреват скопищами призрачных пузырей — мальчику казалось, будто он видит их непостижимое мельтешение сквозь горы, под горизонтом. Нет, зря старший брат оставил его одного. Мальчик, судорожно стиснув приклад, прижался к теплому, запыленному крылу грузовика.
Резко хлопнула где-то дверь, и он, задрожав, неумело вскинул ружье — но это брат, хмурясь и кусая губы, вышел из-за угла.
— Пусто! — сказал он. — Добросовестные! Чем крепче по морде получат — тем добросовестнее. Весь бензин спустили! А если бы им предложили собственных детей пожечь? Ненавижу!
— Пехом пойдем? — робко спросил мальчик.
— Поедем, покуда бака хватит. Потом пешком. Залезай.
— А куда пойдем?
Старший брат смолчал.
Некоторое время они не разговаривали. На любом повороте мальчик старался хоть на секунду, будто невзначай, прижаться плечом к твердому, горячему плечу брата. Постепенно он успокоился, и тогда задал вопрос, давно не дававший ему покоя:
— А куда ж они всех денут-то?
— Известно куда, — процедил старший брат. — Половину перебьют, другую перекалечат, а потом тем, кто выживет, объявят, что они наконец-то попали в царствие небесное. Любая власть так начинает, а уж эти гниды…
Деревья разбежались в стороны, и машина выкатилась на центральную улицу поселка. Старший брат опять притормозил; они теперь ехали совсем медленно, настороженно оглядываясь, и в то же время ожидая увидеть хоть кого-нибудь. Окна были закрыты ставнями, на дверях висели замки — жители уходили не торопясь, не волнуясь, все, как один. Мороз драл по коже от смиренной, аккуратной, обстоятельной пустоты. Мальчику нестерпимо захотелось выстрелить — или хоть камнем вышибить чье-нибудь окно.
— Бар-раны, — тряся, как от боли, головой, проговорил старший брат. — Всю жизнь я знал, что они бараны, а они и впрямь бараны оказались!.. — от негодования он начал заикаться. В последней отчаянной попытке кого-то найти он надавил на клаксон; машина загудела — прерывисто и, казалось, испуганно. Утопающие в зелени дома тупо, молча смотрели бельмами ставен. Наконец, ряды их окончились. Мальчик долго глядел на последние из них в зеркальце заднего вида, придававшее им сказочный серебристый оттенок, — как они, подрагивая, сжимаясь, уплывают за поворот.
— Может, тут заночевать? — спросил он. Мальчик устал, ему хотелось в дом. В чей угодно, в какой угодно, лишь бы крыша, кровать и простыни, и окошко в сад, а в саду — гудят поутру над цветами шмели. Предыдущую ночь братья провели на безлюдном, мертвом вокзале.
— В гадючьем поселке этом… — ответил старший брат.
Потом мотор захлебнулся и заглох. Стало слышно, как посвистывает воздух, вспарываемый катящейся машиной.
— Ну вот, — сказал старший брат. Он снова зачем-то нажал на клаксон и давил его до тех пор, пока грузовик не встал, съехав на обочину. Под протекторами заскрипел песок, братьев качнуло — и все кончилось. Некоторое время они сидели молча, совершенно не представляя, что им теперь делать. В тридцати шагах от них, безмятежно засыпая, дышало розовое море.
— Кур-рорт! — процедил старший брат с ненавистью.
После взрыва, который они устроили во дворе ратуши, где был пункт сбора населения, после удачного угона этой чудом подвернувшейся грузовушки, после сумасшедшей гонки через перевал они были готовы ко всему — только не к покою.
— В поселке надо было остаться, — вздохнув, сказал мальчик.
Старший брат тоже вздохнул и вновь потрепал его по голове. На этот раз мальчик не отодвинулся, воспринимая одобрение как должное.
— Я плохого-то не посоветую, — укоризненно проворчал он. Старший брат улыбнулся и открыл дверцу кабины.
— Ну, не сердись, — сказал он. — Мы недалеко отъехали, вернемся.
Они покинули кабину. Старший брат зачем-то несколько раз ударил ногой по протекторам задних колес, словно не бросал машину посреди навсегда пустого шоссе, а собирался ехать в дальний путь. Мальчик аккуратно закрыл обе дверцы. Братьям не хотелось отходить от машины — оба чувствовали, что, оставив ее, окончательно превратятся в бесприютных и беспомощных животных. Старший брат сел на ступеньку у дверцы и, поставив ружье между колен, уставился на море. Мальчик пристроился рядом, и оба долго смотрели на рдяный, дымный диск, неуловимо для глаза падающий за огненный горизонт.
— Слушай, чего я подумал, — сказал мальчик. — Вдруг мы совсем одни остались на земле, а? Совсем-совсем?
Старший брат ответил не сразу, словно вопрос разбудил его, и, прежде чем говорить, ему нужно было окончательно очнуться и собраться с мыслями.
— Да нет, — вымолвил он. — Где-нибудь кто-нибудь остался.
— А знаешь, чего я еще подумал, — совсем тихо признался мальчик. — Может… может… мы и зря не пошли со всеми-то? Может, эти… в пузырях… и впрямь чего хорошего нам…
— Молчи, дубина, — беззлобно, но резко прервал его брат. — Хорошего! Чем больше бомб за пазухой, тем сильнее народу хорошего хотят, это уж непременно. Мне хорошее здесь нужно, а не где-то, и чтоб я сам его сделал, а не кто-то! Как они могут мне хорошего хотеть, не спросив, чего я сам хочу и как это хорошее понимаю?
— А как ты его понимаешь?
— Гниды… — сказал старший брат и встал. — Пошли, хватит лирики, — вдруг, осененный какой-то новой мыслью, он протянул мальчику ружье: — Подержи.
Мальчик снова принял грозный груз, казавшийся здесь, на лучезарном пляже, нелепым. Старший брат откинул капот и, чиркнув спичкой, зажег вынутую оттуда ветошь. Ветошь задымила, вяло разгораясь. Старший брат поболтал ею, пуская по воздуху петли удушливого дыма, а потом, когда ветошь разгорелась, кинул ее в мотор. Неяркое, но бодрое пламя брызнуло по деталям, выталкивая вверх черные струи.
— Вот теперь пошли, — сказал старший брат, вытирая руки о штанины, и забрал у мальчика ружье. Машина разгоралась, чудовищным грязным пятном чернея среди окружающей красоты. Мальчик неодобрительно сопел, то и дело оборачиваясь, пока деревья не заслонили грузовик.
— Гад ты, — сказал мальчик наконец. — Она нас спасла, увезла оттуда… одна-единственная ведь была! Сам говорил: скажи спасибо, скажи спасибо!.. — передразнил он. — А сам вон — сказал спасибо! — он махнул рукой в сторону медленно клубящегося дымного столба, встающего из-за деревьев.
— Хочешь, чтоб она гнидам досталась? — мягко спросил старший брат.
— Три болта они на ней забили! — возмутился мальчик. — У них у самих вон какие пузыри!
— Сам ты пузырь, — примирительно сказал старший брат и хотел привычно потрепать мальчика по голове, но тот отпрыгнул чуть ли не на другую сторону дороги.
— Нельзя так! — крикнул он. — Нельзя! Она нас спасла!
— Никогда ничего врагу не оставляй, — отрубил старший брат, потеряв терпение. — Потом заплачешь, да поздно будет.
Мальчик не ответил: заметно было, что эти слова его не убедили. Минут двадцать братья шли молча. Старший, жестко глядя перед собой, печатал шаги; сумка с патронами тяжело и неудобно моталась у него на боку. Мальчик с оскорбленным видом, руки в карманах, озирался по сторонам. И вдруг он остановился, вытянул руки и изумленно присвистнул:
— Смотри-ка… огонек!
Из-за деревьев светился окошком дом, пристроившийся в одиночестве поодаль от дороги. Старший брат встал, будто вкопанный.
— Тихо! — сразу охрипнув, сказал он. — Неужели кто-то остался? Как же мы не заметили, когда ехали?
И тут же сам понял, что, вероятно, огонь недавно зажгли — когда солнце ушло за горизонт.
— Ну, что? — не выдержал мальчик. — Идем?
— Идем, — ответил старший брат и решительно шагнул к дому.
Дело шло к ночи. Под плотными кронами было сумеречно и влажно, курилась дымка. Братья ступали беззвучно, но все же увидели хозяина дома одновременно с тем, как и он увидел их. Хозяин — кряжистый, жилистый, грузный, в расстегнутой светлой рубахе и широких брюках — сидел на ступеньках веранды и курил, явно наслаждаясь отдыхом после обычного трудового дня. Он вынул трубку изо рта и поднял брови, с удивлением рассматривая странную пару, крадущуюся к нему из леса.
— Вы почему не ушли? — отрывисто спросил старший брат.
— А вы? — ответил хозяин спокойно.
— Мы деремся! — почти выкрикнул старший брат с остервенением и гордостью.
— А мы живем.
— Вас много?
— Двое.
— Так почему же вы не ушли?
Хозяин пожал плечами.
— Ведь все ушли!
Хозяин снова пожал плечами и встал.
— Ужин и ночлег? — спросил он.
— Да, — ответил старший брат, помедлив, и откашлялся. — Вы правы. Мы устали, — он резко опустил ружье и сразу понял, как нелепо и мерзко выглядел, тыча стволом в человека, который, наравне с ним, не ушел на зов пузырей.
— Дочка! — зычно крикнул хозяин, и из глубины дома донеслось ответное:
— Да, папочка!
— У нас гости. Осталось перекусить?
— Осталось, папочка, — голос был бесцветно-спокойный: ни удивления, ни любопытства.
— Ну, порядок, — сказал хозяин. — Переночуете в сарае, если вас это устроит… дети.
Вначале за ужином говорили мало, но когда дочь хозяина — худенькая девочка лет четырнадцати, большеглазая и тихая — принесла вино, беседа постепенно оживилась.
«Обалденно они все хорошие, — с восхищением думал разомлевший мальчик. — Ведь тоже не ушли, тоже остались, нас теперь четверо, теперь отметелим пузырей! С ума сойти, до чего уютно, и белая скатерть, и окошко в сад. А какой этот мужик сильный и спокойный, на него можно положиться. И вообще, с ним вот прямо так хорошо, чего бы такое ему приятное сделать? И девочка… пальчики тоненькие». Когда она в очередной раз сменила что-то перед ним на столе, мальчик не выдержал и украдкой погладил ее ладошку. Девочка как бы и не заметила, вредная. Зато уж брат-то конечно заметил, дела ему другого нет, и сечет, и сечет — сразу треснул мальчика по руке. И не больно, а все равно обидно. Ну и пожалуйста, ну и не буду. У самого-то подружек навалом было, пока пузыри не прилетели, я же его по рукам не трескал… А ведь они ни одна с ним не осталась, все к пузырям ушли… В голове мальчика сладко туманилось от вина и покоя.
Старший брат чувствовал опасность; у него всегда было хорошее чутье, он знал это — и вот теперь, после первых минут благодарного расслабления, ему, казалось бы, противоестественно сделалось тревожно, сделалось не по себе. Хозяин напоминал полицейского, вот, наверное, в чем было дело — сильное, волевое, но тупое лицо; и это бесконечное повторение, втискивание едва ли не в каждую фразу слов «мой», «свой» — мое вино, мой виноградник, мой дом; даже не хвастовство уже, но привычка, словно кто-то постоянно, издавна посягает на все это. Старшему брату стало думаться, что хозяин просто усыпляет их бдительность, может статься, даже спаивает с какой-то целью — зачем бы ему, в самом деле, так вот хлебосольствовать, так потчевать и ублажать двух незваных гостей? Это, конечно, можно было бы объяснить радостью от встречи с людьми, казалось бы, самое естественное объяснение — да вот только хозяин не выглядел обрадованным, скорее обеспокоенным, что ли… Ну не пускал бы нас, и дело с концом — не ружья же он, в самом деле, испугался, у меня же на морде написано, что в человека не выстрелю; одурманить хочет, но зачем, зачем, что с нас взять? Старший брат стал вести себя так, как если бы уже порядком опьянел, сам не зная, для чего ему это притворство; говорил он громко, хохотал, размашисто жестикулировал — и не терял бдительности ни на миг.
Хозяин ненавидел их. Он ненавидел все чужое. Все, что приходит извне. Чужое всегда пугало его. Оно всегда мешало, искажало привычное. Ему казалось, от этого ломается сама его жизнь. Он был благодарен марсианам, или кто они там были, потому, что они положили конец необходимости общаться с соседями, изъяв соседей. Что сами марсиане могут сломать его жизнь, хозяин не принимал в расчет. Марсиане были для него невозможной заумью, несмотря ни на что. Да, но тут черт принес двух набедокуривших сопляков, и если марсианская полиция придет по их следу сюда, добра не жди. Позвонить разве в город? В поселке есть телефон. То, что связь может быть прервана, не приходило хозяину в голову. Он был уверен, что при марсианах все заработает, как часы. Чем сильнее власть, тем четче она отлаживает порядок, но сам порядок остается неизменным. Он странно мыслил: не верил в марсиан; был рад, что они увели людей; был уверен, что порядок останется неизменным. Он не замечал этих противоречий. Думая об одном, он пренебрегал остальным. Выхватывая нечто другое, он забывал о первом. Девочка прислуживала им за столом.