Книга первая: Проект
Примечание автора: Данная книга — плод фантазии автора. Все события и персонажи являются вымышленными, любые возможные совпадения случайны.
Пролог.
«Пора».
Он поднял глаза — но, как обычно, не увидел там ничего, кроме пустого чёрного неба. В этом Мире царила вечная ночь — беззвёздная, безлунная. Беспросветная. Так было всегда. Ночь — и только где-то за далёким горизонтом её черноту вспарывали разноцветные зарницы Истока, похожего на гигантскую радужную стену без начала и конца. Когда-то давно, когда он был совсем юн, он любил подолгу сидеть в тишине и любоваться Истоком. Это завораживающее зрелище заставляло его забыть обо всём, растворяло в себе без остатка, предавало тихому, ласковому забвению, словно руки матери, которой у него никогда не было.
Но потом случилась Война, и тишина больше не казалась ему спокойной и приятной. В ней теперь было разлито это зловещее, гнетущее, давящее. Он не знал смерти — но, будучи рождённым, он боялся. Никто из братьев не знал, куда уходят Падшие, и что случается с ними потом. Никто — ведь ни один из Падших никогда больше не возвращался.
Всему виной был Первый. Это он придумал правила игры, это он провозгласил себя Главным, это он развязал Войну…
Нет ему прощения.
«Но я пережил Первую Войну, — помнишь, Первый? Я сражался на фронтах Второй Войны, — зачем? Ради чего? Вспомни, Первый: мы ведь тоже задавали вопросы. Но кто были мы, Вторая Каста, и кто был ты — Первый, Старейший, недосягаемый? Ещё в Первой Войне мы ничем не отличались друг от друга, мы были равны. Но ты сделал всё, чтобы нарушить это равновесие! И взамен ты дал нам свой Кодекс, удобный только тебе, свой Закон, будь он проклят!
Да знаешь ли ты, что это значит — стать Падшим? Ничтожным, неприкасаемым, презираемым бывшими соратниками и нынешними хозяевами? Из Воина Второй Касты стать пешкой, разменной фигурой в руках Пантеона Теней?
Знаешь ли ты, каково это — пасть в битве, не имея возможности умереть? Мне не позволили даже уйти к Истоку!
И я ненавидел всех вас, Первый. Радуга, Тень — вы ничем не отличались друг от друга, кроме цвета, который выдумали себе сами, чтобы оправдать свою неуёмную тягу к власти, ваши проклятые Войны, ваши глупые амбиции.
И я был слаб, Первый. Да, я был слаб, я был всего лишь одним из многих, но теперь всё будет по-другому…»
Он вздохнул и в который раз окинул взглядом свой последний приют в этом Мире.
Здесь когда-то был Храм — но ныне он лежит в руинах, и величественная колоннада превратилась в груду обломков; лишь алтарь и Врата остались неповреждёнными. Давным-давно братья сердились на него, когда он осмеливался подходить слишком близко к этому сакральному месту. Они сердились, ведь он был самым младшим из них, самым наивным, самым горячим и нетерпеливым. И только Мастер, незримый в Тени, шептал ему: «Потерпи, Дзиттарен, потерпи немножко. Однажды придёт и твоё время. Однажды ты откроешь Врата, и Истинная Тень примет тебя, как приняла меня…»
Теперь никого не осталось. Пять раз распахнулись Врата после гибели Мастера, пятеро вошли туда, один за другим.
Но ни один не вернулся.
А значит, время пришло. Его время пришло.
Вот они — Врата, тяжёлые каменные Врата, испещрённые охранными символами, значение которых теперь некому понимать — кроме него. Только он знает правильную последовательность знаков зашифрованного послания, послания тем, кто, быть может, захочет продолжить их дело. Послания Старого Мира Новому.
Итак, этот момент настал. Вскоре свершится Причастие.
Врата открываются беззвучно, словно напоминая об иллюзорности Мира. Всё это, всё вокруг — ничто, и нет никакого Храма, даже руин его, и никаких Врат, и никакого Дзиттарена, последнего жреца Культа Истинной Тени.
Есть только пустота — и Бездна, та, что смотрит на него из провала Врат, смотрит на него миллионом глаз; чёрная, смоляная Бездна, которая кажется осязаемой, материальной, плотной.
Он беззвучно шепчет слова Последнего Причастия, и Бездна внимает ему. Нетерпеливая, живая, она отверзает огромную круглую пасть, внутри которой та же чернота, и только крохотные голубые огоньки перемигиваются, словно ждут его, словно всегда ждали только его, мечтали об этом моменте, об этих словах, о том, кто больше не жрец по имени Дзиттарен, не житель Беззвёздного Мира, о том, который теперь никто, ничто, никогда.
Он бы плакал, смеялся, трясся от страха, торжествовал, безумствовал, — если бы умел, если бы всё это имело хоть какое-то значение, если бы тогда всё случилось иначе, если бы Мастер не открывал Врат, если бы не узнавал того, чего знать не следовало, если бы Война не была объявлена, если бы Первый не объявлял себя Главным, если бы…
Не важно. Отныне всё это не важно.
Теперь осталось только сделать шаг, — и он делает шаг, прямо туда, навстречу распахнутому зеву дрожащей от предвкушения Бездны.
И пасть её смыкается за его спиной.
…
А потом — правда, этого никто не увидит, — спустя никто-не-знает-сколько минут (потому что нет в этом Мире времени и не было никогда), страшная, живая чернота провала вдруг вздрогнет и пойдёт кругами, точно водная гладь от брошенного камня, и вспучится, словно чья-то утроба, выносившая неведомый плод, а затем, раскрывшись, исторгнет из себя огромный, в половину человеческого роста, матово-чёрный шар.
Безразличен Беззвёздный Мир… Будто и не случилось ничего. Так же ярко переливается бесконечное полотно Истока, так же безжизнен сумрачный пейзаж, похожий на обратную сторону Луны.
Но, хлюпнув, приоткроется шар, и длинная, пятипалая, почти что человечья длань вынырнет из щели, и Миру явится Он, преисполненный самого яркого и самого чёрного чувства на свете.
Ненависти.
…
Часть первая. Пробуждение.
Глава 1.
«Как же болит голова».
Эта мысль сводит меня с ума не меньше, чем сама боль. Боль рождает мысль, мысль подстёгивает боль. Замкнутый круг. Сансара. Не тем ли жив человек, если подумать? Помнится, Будда говорил нечто похожее. Человек не может не страдать. Даже удовольствия его связаны со страданием, даже любовь он познаёт через страдание, милосердие — через страдание, раскаяние — через страдание. Человек страдает, человек считает, что страдать в одиночку несправедливо, и потому заставляет страдать окружающих его людей. Человек познаёт людей через их страдания. Когда человек страдает, ему не до лжи. Не до лицемерия. Не до лести. Человек эгоистичен — но страдающий человек суперэгоистичен, и вместе с тем исключительно правдив. Недаром правду и поныне нередко добывают посредством пыток. В страдании человек предстаёт перед другими таким, каков он есть, без прикрас. Страдающий человек привлекает внимание. Распятый Христос. Юродивые, увечные, убогие. Отсюда со-страдание. Так много людей, так много страдания. Неудивительно, что на страдании вовсю зарабатывают деньги. Ведь не привлечёт человека чужое счастье, разве что из зависти; но чужое страдание всегда привлекает его внимание, в разных формах, ибо поневоле он думает о том, что кто-то страдает сильнее, чем он сам…
Как же болит голова…
Моё страдание, впрочем, никого не привлекает и даже не интересует. Но в этом нет ничего удивительного. Кому интересен штатный психолог Московского УВД, страдающий от головной боли в одном из немногочисленных кабинетов ОВД «Зябликово», что на улице Мусы Джалиля, дом 5, корпус 6, в душный московский день 12 июля, лета Господня 2006 года?
Никому не интересен, и правильно: нечего тут толпиться, без вас духота. А ещё грозы ходят постоянно… И эти, сотрудники, тоже ходят и ходят, и ходят туда-сюда, чтоб их всех.
Нельзя отвлекаться. Мне нельзя отвлекаться. У меня есть дело. Даже не так — Дело. Вот оно, в безликой картонной папочке с прихотливым, однако, заглавием:
«Мастер иллюзий».
История там, конечно, мутная: пареньку шьют убийство девушки. Паренёк, впрочем, отпирается как может: мол, не было убийства, и всё тут. И даже более того — девушки никакой не было. А была, значит, одна только иллюзия.
То есть либо паренёк психический, либо косит под психического, но довольно умело, потому как ни один, даже самый матёрый следователь пока что ничего доказать не смог. Да и ведёт себя паренёк на диво спокойно; так ведут себя серийные убийцы, или социопаты. Ну или больные синдромом Урбаха-Вите, у которых страха вообще нет.
Или же он всё-таки правду говорит, но тогда вообще нелепица получается, потому что девушку видели, чему и свидетельства имеются, и свидетели опрошены, и показания собраны, и выглядит всё довольно складно.
Выглядит-то складно, да не складывается.
А потому звонит мне вчера полковник Фёдоров, Евгений Михайлович, и говорит: так мол и так, привезут тебе завтра Иллюзиониста, будешь его допрашивать. Да не один, а с профессором Максимовым.
Эх, Евгений Михалыч, благодетель ты мой! Что же ты, зараза, делаешь? Ведь профессор Максимов — это хуже, чем жара, гроза и головная боль, вместе взятые. Вот уж через кого будут мне страдания, так это через Максимова, ибо сей пузырь психиатрических наук есмь зануда редкостная, самомнения и самолюбия исполненная.
Словом, не жалеет полковник ценных кадров, совсем не жалеет.
Максимов, что характерно, ко мне испытывает схожие чувства и, уверен, уже не раз посетовал, обливаясь потом в «пытошной» (как ласково прозывают здесь кабинет для допросов), на полковниково бессердечие и судьбу-злодейку, которая снова свела его с Германом Сергеевичем Кастальским — пренеприятным типом, которого профессор ненавидит и боится, а отчего — сам не знает.
Впрочем, пора. Максимов в «пытошной», думаю, пропарился до нужной кондиции, так что теперь не плеваться ядом будет, а потеть и захлёбываться.
Туда ему и дорога.
…
В пытошной людно. И здесь эти сотрудники. Всё снуют, снуют, создают видимость кипящей работы.
Ну и Максимов, конечно. Как я и думал: сидит, профессорюга, очки, потом заплывшие, носовым платком протирает. Платок у него белый и, что характерно, преизрядно грязный, но Максимова этот факт, похоже, нимало не смущает. Глянул на меня косо, на моё самое дружелюбное (при подобных обстоятельствах) «здрасте» состроил мерзкую улыбочку и высоким своим, противным голоском пропел:
— И вам не хворать, господин психолог.
Это он так думает меня из равновесия вывести. Ха! Наивный старый мочевой пузырь! Подобной дозой яда тебе не убить даже комара! Видя моё спокойное, преисполненное благородства лицо, профессор поджимает нижнюю губу и трясёт брылями. Только б не заржать, только б не заржать…
Но тут дверь открывается, и пристав вводит задержанного.
Господи, да он же совсем мальчишка! Сколько ему — 20? 22? В деле, конечно, всё это записано, да кто ж запоминать-то станет.
Вот он стоит, с ноги на ногу переминается. Симпатичный. Не смазливый, а вот по-хорошему симпатичный парень. Волосы светло-русые, с каким-то чудным серебристым отливом, а глаза голубые, и лицо такое простодушное, доброе, открытое. Хотя внешность, конечно, бывает обманчива…
Ладно.
— Садитесь, — говорю. — Курить будете?
Присел на краешек стула (интересно), посмотрел на меня так, будто я ему жизнь спас. Даже как-то не по себе от такого взгляда. Не люблю таких, если честно. Люди, обычные — они вот как Максимов, например. С ними просто. Смотришь на такого и всю его подноготную видишь. Он ведь старикан не то чтобы плохой, просто вредный, занудный, едкий. Язва сибирская. Неприятный тип, с каковым лучше дела вовсе не иметь, потому как ничего хорошего от него всё равно не дождёшься.
Или вот полковник Фёдоров, скажем. Простой, честный человек. «Слуга царю, отец солдатам». Потомственный милиционер, строгий, но справедливый. Старая школа, уходящая натура, в молодости был, верно, что твой Жеглов. Настоящий полковник, словом.
А такие вот, как этот — как там его? — совсем другой коленкор. На вид — ангел божий, Иешуа Га-Ноцри, а вот что у этакого ангела в голове — поди разбери. Если так рассуждать, мог и убить. Потому что, ну кто поверит (особенно если все улики — косвенные), что этот херувим девушку убил? Убийцы, они ведь какие? У них же на лице написано, в глазах прочитано. А тут…
Максимова подобные материи, похоже, нисколько не волнуют. Сидит себе, как толстый Будда, только губами шевелит. Или не шевелит? Тьфу, как же жарко…
— Так что, курить будете?
— Нет, спасибо, я не курю. Спасибо!
Бр-рр…
— Кхм, ладно. Фамилия моя Кастальский, Герман Сергеевич, я психолог. А это — Максимов… Эдуард Владимирович, профессор психиатрии.
Господи, как же болит голова! Давление, что ли, скачет? Пятьдесят два года, Герман Сергеич, это вам не юность безусая. Здоровьице-то уже не то, не то… То ли ещё будет, ой-ой-ой. Господи, поскорее бы уже всё это закончилось…
— Как вас зовут?
— Валентин.
— Полностью, фамилия-имя-отчество.
— Звезда, Валентин Иосифович.
С ума сойти. «Звезда»? Это что же за фамилия такая? «Иосифович» — еврей, значит? А может, он всё это выдумал? Может, это у него псевдоним? Ну, он же иллюзионист… То есть, тьфу-ты, что это я! Звезда. Гори-гори, моя звезда, м-мм…
— Год рождения?
— 1981.
— Место рождения?
— Село Тайнинское, это в Мытищах. Московская область.
— Да, я в курсе… Место проживания?
— Там же. Никуда не переезжал.
— Хорошо. Место учёбы, работы?
— Я, господин психолог…
— Можно просто Герман Сергеевич.
— А-а… Я, Герман Сергеевич, нигде не работаю и не учусь.
— Иждивенец? Инвалид?
— Нет… Я раньше дворником работал. И плотничаю немного.
— Учились на плотника?
— Нет, меня отец научил.
— Ага. Отец. Хорошо… Семейное положение?
— Холост.
— Родные есть кто? Отец жив?
— Нет, он умер шесть лет назад. Мама… умерла в прошлом году. Много нервничала…
— Нервничала… М-м… В смысле, мои соболезнования.