Лев ФИЛАТОВ
Мальчишки одинаковы. Они беспрекословно поклоняются мужской силе и славе, их знобит, они немеют от созерцания взрослого человека, который умеет делать то, о чем они только мечтают. Это зреет в них смутное предчувствие своего будущего. Это не раболепство, не бессильная зависть, а зоркое наблюдение, желание понять и запомнить. И взрослый, умеющий быть щедрым с мальчишками, так же щедро бывает вознагражден: ничто так не расшевеливает и не обнадеживает, как чистая ребячья вера в тебя.
Ватагин смотрел вслед мальчишкам. Они шли кучкой, сталкиваясь плечами, и голоса их звенели. Он сидел в прежней позе, вытянув длинные ноги, но теперь был не прочь видеть, что делается кругом, и надел темные очки.
Смешно: гуляет по миру легенда, что не чувствует он боли. Даже в газетах об этом писали. Мыслимое ли дело? Умеет он терпеть, сцепив зубы, только и всего. Бывает, врежут так, что кажется, лег бы и не вставал. Костистый он, это правда. С ним сходиться не любят, норовят объехать. «На тебя, черта, идти, как на надолбы!» — кто-то сказал однажды в сердцах.
Можно, конечно, себя беречь, как Виталий Молчков. Звезда, экстра-класс, самая меткая клюшка. Но голы надо уметь считать: шайбы круглые, но разные, как монеты. Чуть Молчков слабинку найдет, и — король. И виражи и рывки, только и кричит, жадина: «Дай, дай!» А встретят пожестче — и притормаживает. На самую малость, на сантиметрик раньше, чем нужно. С трибун не видно: вроде сражается человек. Те, кто с ним на льду, видят. По глазам, по дыханию, по тому, как проваливается в самое дорогое последнее мгновение.
Шесть зим бок о бок они гоняют шайбу, и все время люто косится на него Молчков. Ватагинская слава и постарше и погромче молчковской. Вечно Ватагину приходится его жучить: когда Молчков знает, что фокусы разгаданы, поневоле лезет вперед. Навязался иждивенец…
Думать о Молчкове Ватагину сейчас было даже приятно: он возвращался к привычным заботам.
Ватагин потянулся, напрягся, как недавно перед мальчишками, и осторожно, чтобы никто не заметил, ощупал бицепсы. Руку встретили живые, круглые, гладкие камни. Положил под столом ладони на колени — и тут теплая, скользкая сталь.
Что, собственно, случилось? Будто никогда не было срывов? Все у него было. Ну, напорол. Ну, пропустили из-за него две шайбы. Ну, не видать теперь золотых медалей. И прежде проигрывали — не из-за него, так из-за других. Подумаешь, смеялись… Кто? Хлыщи тонконогие, бабье, им только и подавай потасовку да скандалы… Будто может Ватагин за одну игру хуже стать?
Ватагин встал, громыхнул стулом. Сейчас ребята вернутся, и он встретит их, а вечером будет играть, надо же взять «серебро».
Вот и они, у всех под пиджаками одинаковью светло-синие шерстяные фуфайки. Ватагин сошел на тротуар, и все остановились.
Он тут верховодил. Не из-за того, что выше всех ростом и шире в плечах. Не потому, что среди юношеских лиц его сабельные морщины вдоль щек сразу обнаруживали старшинство. Ватагин был уверен и сдержанно весел, чувствовалось, что он застоялся и не прочь размяться. Игрокам тотчас передалось его настроение, лишним оказывалось приберегаемое сочувствие, все как всегда, и камень с души.
Молчков шел сзади с Костькой Нечаевым. Костька хотел было остановиться, но Молчков потянул его за локоть, и они прошли мимо. Ватагин слушал, поддакивал, улыбался, а думал о тех двоих, скрывшихся за стеклянной дверью.
С Молчковым все ясно. А Нечаев? Парню девятнадцать, а уже разгуливает в форме сборной. Красавчик, смуглый, черноволосый, длиннолицый. Во время игры сядет на передышку, пот глаза заливает, так и тут стреляет на девчонок в первых рядах. Резинку жует: с канадцев собезьянничал. Таким хоккей нужен, чтобы себя показать, порисоваться. Являются и исчезают, никто их добрым словом не вспомнит…
Из отеля вышел тренер и хлопнул в ладоши.
— Прошу в гостиную…
Все двинулись к двери. Тренер поманил Ватагина. Обычное дело — перед обсуждением игры переброситься несколькими словами с капитаном.
— Вот что, Ванюша. — Никогда так тренер его не называл. Обычно: Иван либо Ватагин. И сразу глаза в сторону. — Сегодня ты отдохнешь. Сыграет Нечаев.