На многие планеты Населенных миров боль пришла внезапно, как гром среди ясного неба. Словно какое‑то древнее, успокаивающее чувство вдруг покинуло людей, чувство, которого никто не замечал, пока оно не пропало, и никто не знал, как теперь быть, но все поняли, что в самом сердце мира что‑то изменилось. Краткая вспышка в районе звезды по имени Аргос прошла незамеченной; минут годы, прежде чем астрономы свяжут День, Когда Пришла Боль, с Концом Вортинга. Но все уже свершится, миры разрушатся, и золотой век безвозвратно канет в прошлое.
В деревню Лэрда боль пришла, когда все спали. Той ночью пастыри не явились людям во сне. Маленькая сестричка Лэрда по имени Сала проснулась, в ужасе крича, что бабушка умерла, бабушка умерла!
Лэрд сел на своей низенькой кровати, ничего не понимая. Во сне он видел, как отец увозит бабушку на кладбище, – но ведь это случилось давным‑давно, она умерла около года назад, разве нет? Отец кубарем скатился с деревянной двухместной кровати, где спали они с матерью. С тех пор как Салу отняли от груди, по ночам в доме никто не плакал. Может, она проголодалась?
– Бабушка умерла, только что она была, и вдруг ее нет, словно мошка в огне, умерла!
«Словно белка в зубах лисицы, – мысленно добавил Лэрд. – Словно ящерица, извивающаяся в пасти кота».
– Да, умерла, – кивнул отец, – но не сегодня, давно. – Он поднял ее своими громадными руками, руками кузнеца, и прижал к себе. – Почему ж ты плачешь, если ее уже так давно нет с нами?
Но Сала безутешно рыдала, будто боль от утраты была еще слишком свежа.
И тогда Лэрд перевел взгляд на кровать, где раньше спала бабушка.
– Отец, – прошептал он. – Отец.
Ибо на постели лежало бездыханное тело, еще не успевшее окоченеть – хотя Лэрд хорошо помнил, что бабушку похоронили уже давно.
Отец уложил Салу обратно в кроватку, и девочка зарылась носом в соломенный матрас, чтобы ничего не видеть. Но Лэрд смотрел, как отец осторожно дотронулся до набитой соломой подушки возле головы своей матери.
– Еще даже не остыла, – пробормотал он. И закричал в ужасе и муке:
– Мама!
Этот крик поднял на ноги всех, даже путников, ночевавших в комнатах второго этажа, все собрались в спальне.
– Вы видите?! – кричал отец. – Она уже с год как умерла, не меньше, а тело ее лежит в постели и даже не остыло еще!
– С год?! – изумился старый писарь, приехавший верхом на осле накануне вечером. – Чушь какая! Да она вчера подавала мне суп на ужин. Неужели не помните, как она шутила, что, если постель моя окажется слишком холодна, твоя жена придет и с удовольствием ее согреет, а если же там станет чересчур жарко, тогда уж ей самой придется спать со мной?
Лэрд пытался привести мысли в порядок:
– Да, я помню, но мне кажется, что она сказала это очень давно, и при этом я точно помню, что сказала она это тебе, а тебя я до вчерашнего вечера ни разу не видел.
– Я похоронил тебя! – Отец бессильно опустился перед кроватью матери на колени и разрыдался. – Я похоронил тебя, забыл, и вот ты вернулась, и вернулось все это горе!
Плач. Звук рыданий был непривычен для деревни у Плоского Залива, и никто не знал, как справляться со слезами. Плакали только проголодавшиеся младенцы, поэтому мать спросила:
– Эльмо, может, ты поешь чего‑нибудь? Давай я сготовлю, хочешь?
– Нет! – выкрикнул отец. – Ты что, не видишь? У меня умерла мать!
Схватив жену за руку, он грубо оттолкнул ее в сторону, так что она налетела на табуретку и, споткнувшись, упала, ударившись головой о стол.
Это было еще страшнее, чем лежащее в постели мертвое тело, похожее на окоченевшую пташку. Никогда в жизни Лэрд не видел, чтобы один человек причинял боль другому. Отец и сам был ошеломлен собственной вспышкой гнева:
– Тано, Танало, что же я наделал?
Он не знал, как утешить ее, плачущую, сжавшуюся на полу. Раньше здесь никого не приходилось утешать. Повернувшись ко всем остальным, отец произнес:
– Я был так зол… Никогда прежде я не был так зол, но она‑то тут при чем? Эта ярость… ведь Тано ничего плохого мне не сделала!
Кто мог ответить ему? Что‑то резко изменилось в мире, и люди это понимали; всем доводилось переживать приступы гнева, но прежде между мыслью и поступком всегда вставала какая‑то невидимая преграда, успокаивая и охлаждая страсти. Однако этой ночью спокойствие не наступало. Они чувствовали это, ничто не унимало их страхов, ничто не шептало: «Все хорошо, все в порядке».
Сала выглянула из‑за спинки кровати и сказала:
– Ангелы ушли, мама. Некому больше за нами присматривать.
Мать поднялась с пола и, пошатываясь, подошла к дочери:
– Не говори глупостей, малышка. Ангелы приходят разве что во сне.
«Здесь что‑то не так, – сказал себе Лэрд. – Этот путник прибыл прошлым вечером, и как он утверждает, бабушка разговаривала с ним, но с моими воспоминаниями творится что‑то странное. Ведь я помню, что эти слова путешественник произнес вчера, только ответила бабушка ему много лет назад. С моей памятью что‑то случилось, я же хорошо помню, как плакал у ее могилы, а сама могила‑то даже и не вырыта».
Мать подняла на отца растерянный взгляд.
– Моя рука все еще болит, там, где я ударилась об пол, – сказала она. – Болит, и как сильно!
Непреходящая боль! Да о таком никто и слыхом не слыхивал! Тогда она подняла руку – на локте красовался огромный синяк, а чуть ниже алела кровоточащая царапина.
– Может, я убил тебя? – озадаченно спросил отец.
– Нет, – ответила мать. – Не думаю.
– Тогда почему идет кровь?
Старый писарь вздрогнул и, кивнув, дрожащим голосом проговорил:
– Я читал книги, пришедшие к нам из древних времен, – начал он, и взоры всех присутствующих обратились к нему. – Так вот, я читал такие книги, и в них рассказывается о ранах, из которых кровь хлещет, как из перерезанного горла коровы. Там рассказывается и о великой скорби над телами внезапно умерших людей, и о гневе, заставляющем людей нападать друг на друга. Но это было давным‑давно, когда люди еще уподоблялись животными, а Бог был молод и неопытен.
– Тогда что все это значит? – нахмурился отец. Человек необразованный и темный, он еще больше, чем Лэрд, верил, что люди, которые читают книги, знают ответы на все вопросы на свете.
– Не знаю, – пожал плечами писарь. – Может быть, это значит, что Бог покинул нас или что мы стали ему безразличны.
Лэрд смотрел на тело бабушки, лежащее на кровати.
– Или что Бог умер? – предположил он.
– Глупости, как может Бог умереть? – презрительно фыркнул старый писарь. – Ему подвластна вся вселенная.
– Значит, в его власти решать, может ли он умереть?
– Мне только не хватало с детьми спорить. – Писарь поднялся, намереваясь вернуться к себе в комнату, и остальные путники восприняли это как сигнал расходиться.
Но отец так и не ложился спать – на коленях он простоял у смертного ложа матери до самого рассвета. Не спал и Лэрд, старавшийся вспомнить, что же за чувство было в нем еще вчера, а теперь вдруг исчезло, заставив его совсем по‑другому смотреть на мир. Однако так он и не вспомнил, что же это было.