Десант Тайсё
Глава I
Пётр служил на императорской яхте «Полярная Звезда». Молодецки вытянувшись на вахте около трапа или борта, имел честь лицезреть всех коронованных персон. Особенно бдительным был, когда по лакированной палубе неспешно прогуливались, душевно беседуя, сразу два властелина — Николай II и Вильгельм II. Статный, медлительный в движениях, кайзер был высоким, плечистым. В белой форме и золотой каске с шишаком он походил на Исаакиевский собор, вокруг или возле которого сероватым голубком то вспархивал, то вился невзрачный внешне царь. Прямо неловко было за самодержца всея необъятной России...
На эту историческую встречу недалеко от Свеаборга яхту сопровождал броненосец «Слава» с эскадрой крейсеров и миноносцев. Ночью в плотном кольце конвоя стало светлей, чем днём — полыхали все прожектора, не позволяя приблизиться к бортам даже комару с ближайшего острова. Оглушительная канонада салютов, которыми приветствовали друг друга эскадры, надолго разогнала прочь всю окрестную живность. Поэтому ни одна чайка не мешала своим криком увлекательному разговору властелинов.
Блаженствуя после вахты на освежающем ветерке, кряжистый машинист Соколов простонал:
— Бла-а-аго-ода-а-ать!.. Ни комарика... Все окочурились от пальбы. Думаю, завтра грохнет ещё салют в честь нашей общей победы над финским комарьём!
Сидящая вокруг братва засмеялась. А усатый Соколов, уже старик по сравнению с ними, продолжал балагурить:
— Само собой, мы должны отметить это событие отдельно. Наконец хоть кого-то победили на море! Дай бог памяти, кажись, впервой после Синопа...
Ещё салага, Пётр обожал Соколова за смелость, юмор и знания. Тоже весело фыркал, но попутно уже косился по сторонам. Вдруг потаится вахтенный офицер? За такие шутки остроумцу несдобровать. А тот знай потешался:
— Как думаете, братцы, могла наша отборная команда сама отбиться от комарья, чтоб не донимало императоров? Али тут нужна целая эскадра?..
Попыхивая трубкой, Соколов ждал ответ. С прищуром следил, как полосовали небо и воду прожекторные лучи, которые пересекались или скрещивались в сказочных по красоте сочетаниях. Вдруг он почему-то уныло сказал:
— Ишь, раскалили небеса-то... Ведь эдак можно поджарить не только чертей, а, прости Господи, всех святых... Кара за это ждёт нас... Уф-ф, тяжкая кара...
Соколов трижды перекрестился и сосредоточенно зашептал молитву. Согласно вздыхало даже море, тоже полыхающее до самого горизонта. Всех завораживала невиданная прежде феерия. И поневоле возникало жутковатое ощущение, что находятся в раю или аду... Потом незаметно возникло любопытство: зачем сюда прибыл Вильгельм? Неужели вместе с царём гонять на островах лис? Так ни малейшей редкости они не представляли, а ценности — тем паче. Всем известен облезлый июньский мех. Значит, затевалась очередная политическая каверза. Но какая именно — не догадался даже Соколов, одолевший за шесть лет службы целую сотню самых толстенных книг и покупающий на берегу все газеты. Тогда решили, что вахтенные будут ловить на верхней палубе каждое слово свиты, а вечером — обобщать добычу.
Однако свита безвылазно потела в каютах. О трудности переговоров, которые велась то на «Полярной Звезде», то — на «Гогенцоллерне», сообщали только хмурые, недовольные мины посвящённых. Но из выражений лиц или задумчивых взглядов уха не получится. Лишь когда белая германская эскадра, красуясь на мутно-сером фоне моря, гордо двинулась восвояси, а наш самодержец на паровом катерке отправился в шхеры за уцелевшими лисами, некоторые генералы зароптали:
— Обвёл бестия Иванушку...
— Витте этого не допустил бы...
— Гм, не зря ж его спровадили в Америку!
— Ох, какой будет скандал, когда он вернётся...
— Это пустяк... Вот ежели обо всем узнают в Париже и Лондоне...
— На всю Европу грохнет скандал! Эх, срамотища!..
— Теперь с нами никто лет десять не станет здороваться...
Пётр чутко довил заветные слова. Благо, угнетённые сановники, прохаживаясь мимо, замечали его не больше, чем спасательный круг. После вахты он всё точнёхонько доложил Соколову. Вместе с другими сведениями возникла полная картина происшедшего. Вильгельм сумел подписать с покладистым царём договор о союзе на случай войны с Францией, хотя с ней уже имелось точно такое же соглашение против Германии. То-то ушедшая эскадра на правах победителя заставила их нюхать вонь и горечь дыма, загадившего всё небо.
Отчаянный Соколов точно предчувствовал это. При первой встрече Вильгельма экипаж яхты вытянулся во фронт. После того как императоры торжественно прошествовали вдоль строя в салон, машинист горько вздохнул:
— Эх, вот бы щас осчастливить враз две империи...
Соседняя братва вместе с Петром согласно усмехнулась. Хотя некоторые затем опасливо покосились на своего командира, который мигом приструнил всех суровым взглядом. Зато вечером все поневоле вспомнили пророчество машиниста о грядущей каре за раскалённые небеса, начав допытываться, что им грозит и когда это стрясётся.
— Команды покуда нет, — пояснил Соколов, медленно осенил себя крестом и, глядя в небо, истово взмолился: — Господи, спаси нас, грешных, и помилуй!..
Матросы тоже стали размашисто креститься, хором забубнили молитву.
Всё происходящее Пётр воспринимал, будто сказочный сон. До сих пор еле верилось в это чудо... Ведь родное село Оёк затерялось в далёкой сибирской глухомани. В полном забвении прозябало оно, считая главным событием недели приход из Иркутска очередной партии каторжников, которые под жалами штыков понуро плелись по Якутскому тракту в Александровский централ, знаменитый на всю Россию тем, что из него мало кто возвращался на волю. Поэтому сердобольные жители по стародавней традиции угощали обречённых квасом, потчевали калачами, шаньгами или ватрушками.
Сплошь серые от пыли, вконец изнурённые шестидесятивёрстным переходом в нестерпимую жару, всего раз восстали каторжники, требуя законную передышку около реки, но были усмирены залпом конвоя и, оставив на дороге восемь зачинщиков бунта, покорно запылили дальше. Спотыкаясь, некоторые еле брели... С тех пор никто из них не спешил расстаться с жизнью.
Затихающий звон кандальных цепей обычно сменялся церковным. Купол высокой белокаменной колокольни, с которой неслась по округе цепенящая душу скорбь, трепетно полыхал в лучах заходящего солнца и казался пламенем огромной свечи...
Вот откуда попал Пётр на «Полярную Звезду». Видно, впрямь в рубашке родился.
Когда отец получил из Петербурга долгожданную весточку — тут же стал знаменитым. Все наперебой зазывали в гости тощего бородача в залатанной одежонке и рыжих ичигах. Каждый хозяин считал за честь посидеть с ним за праздничным столом, послушать или даже подержать в руках заветное письмо с государевым вензелем. По-детски простодушные, все искренне завидовали счастливцам:
— Эко подфартило, а?.. Будто самородок, паря, нашёл али прямо на коренную жилу напал...
Смолоду отец вволю пошатался по таёжным приискам, перелопатив горы пустой породы, и верно оценивал точное сравнение. Он согласно кивал, млея от гордости за везучего младшего сына. Шибко лестно было ему, прилюдно поротому розгами за недоимки по налогам казне, сидеть в богатом застолье с именитыми селянами, которые радушно подносили полные чарки, неустанно потчевали отменными закусками и уважительно величали Михайло Григорьичем. От невиданной чести ещё быстрей хмелела кудлатая голова.
Такое событие затмило появление из Иркутска очередной партии каторжников.
Тем временем Петру вновь неслыханно подфартило. Он замер на вечерней вахте у борта. Перед сном по палубе медленно прохаживались миловидная царица с великим князем Николаем Николаевичем. Обычно Александра Фёдоровна не замечала матросов, больше обращая внимания на случайно залетевшего комара, от которого испуганно отбивалась огромным веером. Но тут вдруг подплыла белой павой в широченной шляпе с пышным пером, похожим на распушённый беличий хвост. С резким акцентом она заботливо поинтересовалась:
— Как слюжба идёт?
— Точно так, ваше императорское высочество! — гаркнул ошеломлённый Пётр.
От его выдоха шляпа накренилась, а перо согнулось, точно от наскока ветра. Может, поэтому же воздушная царица попятилась, но всё равно мужественно спросила:
— Как жизн?
Последнего слова всё не было. Пётр озадаченно взглянул на великого князя. Николай Николаевич еле заметно улыбнулся тёмными глазами. Ободрённый Пётр браво громыхнул:
— На ять, ваше императорское высочество!
— Как здор’овье? — не унималась дотошная царица.
— Тоже на ять, ваше императорское высочество! — уже без малейшей запинки отрапортовал находчивый Пётр.
— Ош-шен карашо! — довольно заключила Александра Фёдоровна и важно засеменила дальше.
Весь в испарине от напряжения и радости, что так ловко выкрутился, Пётр неожиданно ощутил под ногами дрожь стальной палубы. Когда подсохшая форменка отлипла от спины, он удивился пустоте разговора. Зачем, для чего нужен такой? Никак не мог сообразить это своим деревенским умом. А зуд любопытства донимал нестерпимо. После вахты Пётр всё выложил Соколову, который усмехнулся:
— Небось уже знаешь, что Николай нет-нет спускается в наш камбуз похлебать щец, подзаправиться кашей али солониной. Да ещё вовсю нахваливает их! Почему бы это, ась?
— Ну, просто снимает пробу. Так положено.
— Э-э, не-е-е... Поневоле станешь хвалить матросский харч, коли немка не умеет сварить ничего путного по-русски. А ведь он, сам знаешь, какой лядящий. Потому живо может захиреть на её кофеях. Вот и подкармливается у нас. Хотя вообще-то надо бы катануть челобитную, чтоб его зачислили к нам да постоянное довольство. А то, неровен час, доведёт себя... Как тогда жить без царя-батюшки? Махом рухнет вся держава на великую радость всем врагам. Нельзя этого допустить. Пора всему экипажу подписать челобитную.
— Я первый подпишу её! — пообещал Пётр, жалея императора, который заметно отличался не только от могучего, уверенного в себе Вильгельма, но даже от свиты какой-то робостью, словно был не на собственной яхте, а попал сюда нечаянно и постоянно опасался проверки билетов. Прямо не верилось, что этот задумчивый, малословный человек с кроткой улыбкой — властелин самой огромной в мире державы. Байка Соколова, что он терпеливо страдал от неумехи жены, не дала нужного ответа и лишь усилила неприязнь к царице. Пётр подмигнул:
— Браво дрейфуешь... Я тебя пытал про Матрёну, а ты мне всё про Мартына...
— Я думал, ты сам смекнёшь остальное, — посетовал Соколов и пояснил: — Коль с императором всё ясно-понятно, а с гессенской мухой — нет, значит, блажит...
По врождённой деревенской привычке чтить царей как святых, Пётр ещё не мог согласиться с машинистом. Потом убедился: Александра Фёдоровна с немецкой пунктуальностью продолжала задавать вахтенным всё те же каверзные вопросы. В том числе — снова ему. Соколов ликовал:
— Вот вишь... Мало того, что гессенская муха обгадила весь наш престол, учинила позорную встречу с кайзером, так ещё норовит вызнать у нас все судовые секреты!
Больше ничего особенного в море не произошло. Закопчённая дымом конвоя, «Полярная Звезда» едва тащилась домой. Видно, Николай II знал, что там уже поджидал министр иностранных дел Витте, вернувшийся из Портсмута, где подписал о Японией почётный мирный договор. Приветствовали его как победителя — с духовым оркестром. Царская чета милостиво встретила триумфатора прямо у трапа, на красном ковре. Чтобы не вздумал бузить против соглашения о Германией, Витте немедленно получил графский титул и был назначен председателем правительства. Свита опять зашушукалась:
— Ну и везёт чёртову выскочке...
— Избави Бог от подобного везения: расхлёбывать заваренную самодержцем кашу.
— Это — да... Не приведи Господь!
— А кто ещё наведёт порядок в Питере?
— Уж словно впрямь некому... Для чего ж тогда Трепов?
— Э-э, Трепов... Сейчас только Витте способен усмирить революцию!
Но Петра всё это уже почти не занимало. От постоянной толчеи раззолоченной свиты и других именитых визитёров слепило глаза. Он впервые видел столько золота, растраченного на бессчётные ордена, эполеты, погоны, воротники, шевроны, аксельбанты и позументы. Даже явилось подозрение: не потому ли отец впустую лопатил тайгу, что золото прямиком ускользало сюда и растекалось по придворным мундирам? В Сибири старатель годами не мог заработать на лошадёнку, позарез нужную в крестьянском хозяйстве. А тут оно с лихвой украшало всех, кто полными днями скучающе слонялся по палубе. Их холёные лица, никчёмные разговоры и высокомерно-холуйское поведение довольно быстро развеяли деревенское почтение ко всем светлостям и превосходительствам. Уж больно разительной была жизнь роскошного плавучего дворца с его обитателями...
Поневоле вспоминалась деревня. Сперва за недоимки увели со двора единственную коровёнку, оставив их без молока. Потом за долги на три года продали старшего брата Степана, ещё малолетку. А немного погодя он сам попал в бороняги к богатому крестьянину. Пяти лет сел на лошадь, с которой не слезал от зари до зари. Постоянно выматывался так, что засыпал прямо сидя на коне и несколько раз падал с него. А что зарабатывал за целый день пыток липучим гнусом, в кровь разъедавшим лицо, рассветным ознобом или полуденным пеклом? Всего гривну... Как выдержал эту многолетнюю каторгу — бог весть. Даже вымахал в сажень ростом. И лишь теперь почувствовал неведомую прежде обиду на судьбу. Где же справедливость?! Уже привычно обратился за разъяснением к Соколову. Тот довольно хмыкнул:
— Прозрел, голубок? Поздравляю...
И рассказал о Ленине, о возглавляемой им социал-демократической рабочей партии, которая вместе со студентами, сознательными матросами и солдатами борется с царизмом именно за торжество справедливости. Затем показал свежие газеты, живописно повествующие о размахе революции в Петербурге, Кронштадте и остальной России.
Пётр прозрел окончательно. Никак не мог поверить, что на яхте существует целая социал-демократическая группа в составе двух человек. Немедленно стал третьим и согласился выполнять любые поручения. При первой же возможности накупил в городе разных газет. Нести ворох на яхту не хватило терпения. Присев на пустую скамейку около набережной, окунулся в чтение. Внезапно кто-то ткнул его тростью в плечо. Это оказался командир гвардейского экипажа контр-адмирал Нилов. Пётр ошпаренно вытянулся в струнку. Нилов буркнул:
— Как фамилия?
— Никифоров, ваше превосходительство!
— Ты что ж это посиживаешь при виде начальства?
— Виноват, ваше превосходительство! Увлёкся чтением!
— Да уж вижу... Э-э, почему столько газет? Откуда они, какие?
Адмирал потыкал тростью в кипу и сурово уставился на нарушителя приказа, который строго запрещал матросам приносить на корабль газеты и вообще рекомендовал воздерживаться от всякого чтения. Кроме — Библии.
— Самые обыкновенные, ваше превосходительство! Купил на Невском проспекте! Интересные газеты! — признался Пётр, не умеющий врать.
— Вот за эти антиресные газеты будешь подвергнут судовому аресту на два месяца. Понял?
— Точно так, ваше превосходительство, судовому аресту на два месяца!
— Доложи о сем старшему офицеру яхты.
— Слушаюсь, ваше превосходительство!
Раздувая усы и бакенбарды, пышные, словно морская пена, толстый адмирал запыхтел по набережной дальше. То ли прогуливался под нежным солнышком, то ли... Нет, скорей по-отечески привычно бдил за подчинёнными, которым гораздо лучше пересидеть бурное время на родной палубе.
Пётр не знал, что делать с газетами. Оставлять жалко. Ведь извёл на них почти рубль. А главное — лишал себя и других уймы горячих сведений о положении в городе и отчасти — в России. Значит, проваливал первое же партийное поручение группы. Так не годится. Потуже засунув газеты под ремень, одёрнул форменку и проходными дворами вдоль каналов двинулся к «Полярной Звезде». Недалеко от причала встретился весёлый Соколов, который после долгого морского поста как следует гульнул. Он без лишних слов сунул половину газет под свою форменку. Где-то в гулком чреве котельной для них имелось надёжное место.