Герман Иванович МатвеевГрозный лес
Часть первая. Дед Ипат
1. Раненый
Война!
Голосили бабы, провожая мужей и сынов на фронт. Уже пролетали несколько раз немецкие самолеты над деревней. Летели низко: на крыльях кресты видны. Уже слышались разрывы бомб у железной дороги, а дед Ипат все не верил.
Выходил по вечерам в поле. Смотрел на высокую рожь и крутил головой:
— Нет. Обойдется. Зачем воевать.
Война приближалась.
Ребятишки бегали за пять километров по шоссе Красную армию смотреть. Приносили полезные дощечки от ящиков, какие-то этикетки, алюминиевые колпачки. Всей деревней ходили к железной дороге лес тушить. Видели воронки от бомб. В соседнем колхозе поймали парашютистов.
Дед ходил сумрачный, молчаливый. Головой понимал, а сердцем не верил.
— Жизнь наладилась, и вдруг все рушится. Нет… обойдется.
Немцы наступали.
Появились беженцы, они принесли страшные вести. Деревня жила тревожно. Третьего и последнего сына отправил дед в армию. В доме остались бабы да сам с тринадцатилетним внуком.
Круглые сутки ухали пушки далеко за лесом, а все-таки надежда теплилась в сердце старика.
— Пронесет… обойдется.
Однажды утром в стороне от деревни затакал пулемет. Вскоре ему ответил другой, третий… Вездесущие ребятишки сообщили, что много парашютистов спустилось за хуторами, что их окружили красноармейцы. Идет бой. Днем через деревню галопом промчался отряд конников и скрылся по направлению выстрелов. К вечеру стрельба стихла.
Вечером дед поливал в огороде. Погода стояла жаркая: поливать приходилось каждый день. Васька таскал воду. Старшая невестка полола капусту. Усадьба у деда была большая, хорошо разделана. Огород переходил во фруктовый сад, который тянулся до самого леса. По краям огорода росли кусты смородины, крыжовника. Между яблонями стояли ульи. Целыми днями возился Ипат в саду. Каждое дерево, каждый кустик здесь были посажены его руками. К саду он не подпускал никого, кроме старшего сына и внука. Огород обрабатывали всей семьей.
— Деда! Деда! Иди сюда! — неожиданно закричал Вася, выскочив с пустыми ведрами из-за сарая.
— Что там?
— Скорей, деда!
В голосе мальчика было столько тревоги, что больше спрашивать Ипат не стал, а быстро направился к дому.
На крыльце, раскинув руки, бледный, как бумага, лежал красноармеец. Гимнастерка его была разорвана пополам и вся в крови. Около него стоял с двумя винтовками, в металлической каске боец. Над раненым склонился командир.
— Вы здесь живете, товарищ? — спросил лейтенант, заметив подошедшего деда.
— Я.
— Можно у вас раненого до утра оставить? Утром мы за ним пришлем солдат.
— Пожалуйста… сколько надо… Может бинтов… у нас где-то есть…
— Нет. Нет… рана перевязана… Ничего не надо делать. Если попросит пить, дайте немного, а больше ничего… Он много крови потерял. Куда его нести?
Раненого осторожно перенесли в дом и положили на кровать.
— Мы пришлем завтра утром машину, — сказал лейтенант. — А вы уж простите… война.
— О чем говорить…
Лейтенант крепко пожал руку старика и словно извиняясь сказал:
— Мы торопимся… Там десант сидит… К утру закончим. — И обращаясь к бойцу, добавил: — Винтовку оставьте, товарищ Никитин.
Боец поставил в изголовьях винтовку, нагнулся к раненому.
— Прощай, Сеня… может не увидимся. — Посмотрел на деда мокрыми глазами и тихо сказал: — Ох, до чего хороший парень он… — Ткнул пальцем в сторону лежавшего на кровати и, не оглядываясь, быстро вышел за лейтенантом.
Мальчик стоял в двух шагах от кровати, не мигая, большими глазами смотрел на раненого. Губы у него дрожали. Старик подошел к внуку, погладил по голове.
— Вот, Васюк…
— Деда, он помер?
— Нет, живой… видишь, дышит…
Дед принес табуретку, поставил около кровати и сел. Одна за другой пришли невестки. Увидев раненого, обе заплакали.
— Тихо вы! — прикрикнул дед. — Ваших слез тут не хватало. Идите на двор, там и войте.
Женщины ушли. Через некоторое время около дома собралась толпа. Пронесся слух, что убит сын Ипата. Пришли посочувствовать, но дед так шугнул всех, что в одну минуту около дома не осталось ни души.
Всю ночь дед просидел на табурете, прислушивался к каждому вздоху бойца. Иногда раненый что-то шептал. Слов не разобрать. Очень редко из груди вырывался стон. Когда стало светать и первые лучи солнца скользнули по бревнам стены, раненый неожиданно открыл глаза. Старик замер. Глаза были мутные, смотрели куда-то поверх седой головы. Постепенно сознание приходило, взгляд прояснялся. Наконец Ипат понял, что красноармеец видит его.
— Где я? — спросил раненый так тихо, что дед скорей догадался, чем услышал вопрос.
— У своих, сынок… не тревожься. Все будет хорошо.
— Их уничтожили?
— Да, да… все как надо. Твой командир велел тебе лежать спокойно… скоро приедут… ты ничего… ты не тревожься…
Раненый закрыл глаза, но через минуту снова их открыл.
— Дедушка… я умру…
— Что ты, что ты, сынок… такой молодой… выживешь… поправишься, — начал успокаивать Ипат.
Раненый нетерпеливо зашевелился, лицо его исказила гримаса боли. Дед замолчал.
— Дедушка, ты молчи…
Ипат наклонился к самому лицу, чтобы слышать шепот.
— Я скажу, а ты запомни… Меня зовут Семен… по фамилии я — Демин… запомни… Демин. Живу я в Ленинграде, на заводе Кирова работал… — Раненый говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. — Напиши им, дедушка, письмо… напиши, что я погиб не зря. Что от меня родина ждала, я сделал… Напиши, что пулям фашистским не кланялся… умираю спокойно… Жаль только, что до победы не дожил… но это ничего… Я начал, а они кончат. Адрес простой… Ленинград, завод Кирова. — Раненый помолчал и снова еще тише начал: — Дедушка, я не знаю, кто ты, но ты советский человек… мою последнюю просьбу исполнишь… Исполнишь, дед?
— Говори, говори. Все сделаю…
— Я начал одну работу… очень важная работа… для государства… если выйдет… надо как-то маме сообщить, чтобы она передала работу Зое… мама знает… если ты напишешь ей… напиши все, что я говорил… пускай не плачет… а работу передать Зое… Понимаешь, дедушка… надо написать маме… я адрес скажу… Запиши…
— Сейчас, сынок, сейчас, — заторопился Ипат. — Бумажку, карандаш возьму… Лежи спокойно.
За перегородкой, на столе аккуратно сложены тетради и учебники внука. Дед схватил первую попавшую под руку книгу, разыскал карандаш и затеребил спящего Васю.
— Василь… Проснись!
Мальчик спал тревожно, не раздеваясь.
— Я не сплю, деда, — сейчас же ответил он.
— Пойдем-ка… запиши адресок…
— Очнулся он?
— Очнулся.
Ясный взгляд открытых глаз бойца неподвижно смотрел куда-то вверх. Дед осторожно сел на табурет. Вася встал рядом, раскрыл учебник географии и приготовился писать на обложке.
— Говори, Семен…
Раненый молчал. Лицо спокойное, все морщинки расправились. На бледной руке играл солнечный зайчик. Дед наклонился к полуоткрытым губам, прислушался.
— Пиши, Василь… Ленинград, — начал он диктовать не разгибаясь. — Кировский завод. Семен Демин. Записал? Теперь иди… Спи.
Вася послушно ушел за перегородку. Оставшись вдвоем, дед долго всматривался в молодые черты лица. Неужели, конец? Муха села на нос лежавшего без движения красноармейца, побежала по переносице, задержалась у ресницы и смело опустила хоботок на глаз. Теперь старик понял и поверил.
Это смерть! Это война!
2. Решение Ипата
В окно заглянула молодая девушка в зеленом шлеме. Постучала.
— Здесь раненый? — спросила она, увидев старика.
— Здесь, здесь…
Ипат вышел на крыльцо. Закрыв ладонью глаза от яркого солнца, он увидел автомобиль. Полный, невысокого роста человек с чемоданчиком с трудом вылезал из машины.
— Здравствуй, дед! — На ходу говорил врач, протягивая руку. — Животиком вот оброс для солидности, а животик-то теперь мешает… Придется с ним расстаться… Куда идти? Кипяток нужен будет… Шура, командуйте.
Увидев лежащего, врач подошел к кровати, быстро осмотрел, пощупал пульс.
— Опоздали… — сказал он девушке, протирая очки. — Воскрешать я, к сожалению, не умею… Давно он умер? — спросил толстяк старика.
— С час тому назад.
— Да. С час… Теперь уже ничего не поделать. Сердце остановилось. Ниточка жизни оборвалась. Вот какие дела, дед. Война… Сколько тебе лет?
— Скоро семь десятков…
— Хорошо… Открой-ка рот.
Дед растерянно заморгал глазами, но рот открыл. Врач заглянул поверх очков.
— Вот, Шура, полюбуйтесь. Все зубы целы… старая закалка. На турецкой войне был?
— Нет… На японской был.
— Так. Это твой? — показал он рукой на стоявших у перегородки женщин и внука.
— Внук… невестки.
— Сыны на фронте?
— Так точно, — по-военному ответил старик.
— Отлично. Товарищ Сазонов, помогите-ка нам, — сказал врач вошедшему шоферу.
Все трое осторожно вынесли тело бойца и положили в машину.
— Больше у него ничего не было? — спросила девушка.
— Нет. Все что было при нем… все тут.
— Ну спасибо, дед. Бежать не собираешься? — поинтересовался врач уже из машины.
— Куда бежать? — переспросил Ипат.
— От немцев.
— Неужели придут?
— Очень может быть, и придут. Силы у них много, а мы еще только-только разворачиваемся.
— Ну пущай приходят…
— Женщин-то все-таки отправь. Безобразничают…
Дальнейшие слова заглушил шум мотора. Когда машина уехала, Вася дернул Ипата за рукав и тихо спросил:
— Деда, а винтовка-то?
— А ты помалкивай. Понял?
— Понял.
Весь день старик не находил себе места. Он то выходил во двор и прислушивался к далекой стрельбе, то бесцельно ходил по саду, то брался за починку ворот, но сейчас же бросал. Невестки с тревогой следили за стариком, стараясь понять его мысли. Старика словно подменили. Раньше он шутил, подбадривал трусивших женщин, а теперь ходил молчаливый, сосредоточенный. К вечеру Ипат ушел к приятелю и засиделся у него до глубокой ночи. С Лукичом он дружил давно. Вместе охотились, жили соседями, пока сын Лукича не поставил новый дом. Теперь приятели жили в разных концах деревни.
На другой день пролетавший самолет построчил из пулемета и сбросил бомбу в самом центре деревни, около кооператива. Взрывом высадило почти все стекла. У многих сорвало с петель двери, а стекла вылетели с рамами. Убило двух женщин и девчонку. Многих поцарапало. В деревне началась паника. Бабы вытаскивали свое имущество на улицу, кое-как связывали, хватали ребят и бежали в лес. Марья и Настя — невестки Ипата — тоже заразились общим настроением: торопливо вытаскивали перины, платья, посуду во двор. Ипат равнодушно смотрел на них.
— Ну что вы, дуры, голову потеряли, — сердито начал он, когда уставшие женщины сели передохнуть среди разложенного добра. — Ошалели? Ну к чему это вы… нужны вам подушки? Нужно это барахло? А кто это все потащит? Думаешь автомобиль подадут… Овцы вы и больше ничего… Взять вон оглоблю да отвозить как следует…
Женщины растерялись.
— Бежать надо… немцы подходят…
— Беги, если надо, а к чему ты это все нахватала. Жизнь спасать надо, а не перины. Внука спасать…
Уверенный тон старика успокоил женщин.
— Это верно! Куда это все унесешь, — сказала Настя.
— Что же делать, дед?
— Тащите все на место. Соберите себе, что надо в котомку… только чтобы ничего лишнего. Убежать успеете. Сухарей сушите.
Женщины принялись за дело. Замесили громадную квашню. С утра затопили печку. Выпеченный хлеб тут же разрезали на куски и сушили. Ипат с Васей вырыли в саду яму, стащили туда остатки продуктов, зерна, круп, зарыли, обложили дерном. Невестки постоянно бегали к старику за советами.
— Дед, а что с курами делать?
— Зарезать да зажарить.
— Жалко. А вдруг не придут немцы…
— Новых разведем, если не придут.
— А телку?
— Погоните до города, а там видно будет.
К вечеру стало точно известно, что Красная армия отходит на новые позиции. Теперь уже старик торопил невесток.
— Собирайтесь живей. Застанут вас… не помилуют.
Котомки оказались тяжелы и велики. Продуктов слишком много. Пришлось половину выбросить. Когда все было готово и можно было уходить, старик спросил старшую невестку.
— Марья, а где мое белье?
— Какое белье?
— Новое… смертное.
У Ипата на случай смерти была давно приготовлена новая пара нижнего белья, в котором его должны были похоронить.
— В комоде.
— Достань-ка.
Марья со страхом достала белье, подала старику. Дед положил его на стол.
— Ну, прощайте… Васю берегите.
— А ты-то как же?
— Я тут останусь. Добро стеречь.
— Ой, дед… убьют…
— Что мне было положено, я прожил. Мне давно помирать пора. Буду смерти искать.
— Я с тобой, деда, останусь! — сказал решительно Вася. — Я никуда не пойду.
— У тебя, внучек, вся жизнь впереди. Кончится война, угоним немцев, ты назад вернешься… Иди, иди с матерью.
Марья заплакала.
— Чего нюни опять распустила. Покойник я, что ли. Раньше времени хоронишь. Что за сословие такое: с горя ревут, с радости ревут… Идите.
Марья бухнулась в ноги старику.
— Дед… прости меня, Христа ради…
Ипат поднял с колен невестку, обнял.
— Не надо, Маша… может, еще и свидимся. На земле всякое бывает. Александру скажи, если живой останется, чтобы Ваську учил на агронома. У него такая линия, я примечал. Поняла?
— Поняла. Выучим.
— Прощай, Настя. Живите в мире. У тебя характер упрямый, иной раз и уступить не мешает. Константину скажи, чтобы землю не бросал. Он давно в город метит, а только делать ему там нечего. Земля кормит, слышишь?
— Слышу, дед.
Обнял Ипат внука, поцеловал в голову.
— Ну, Васюк, прощай… Мать слушай, уважай. Она тебя родила, вскормила, она на ноги поставила. Ученье не бросай. На агронома, как хотел… гни свою линию.
— Я не пойду, деда… я с тобой останусь.
— Молод ты… не понимаешь, что такое война… Видел, как вчера грохнули… а потом и еще того хуже будет. Идите.
Всхлипывая, поминутно оглядываясь уходили женщины в темноту. Марья вела за руку сына, а Настя тянула упиравшуюся телку. На перекрестке дорог они соединились с другими односельчанами-колхозниками. Всю ночь доносилась стрельба орудий, рвались снаряды. Утром через опустевшую деревню потянулись войска. Шоссе не могло вместить отходивших: ехали проселочными дорогами, дед сидел у крыльца с ведром ключевой воды и ковшиком. Часто подходили запыленные бойцы, просили пить. Напившись — улыбались.
— Скоро вернемся, дед.
— Я знаю, — отвечал старик и торопясь добавлял: — Товарищ, дай патрончика…
— Какого патрончика?
— Обыкновенного… от винтовки.
— Да на что тебе они… или воевать собрался…
— Там видно будет.
Охотно давали обойму. Дед благодарил, прятал патроны за пазуху. Один раз остановился грузовик. Высокий лейтенант с рукой на перевязи соскочил с машины, попросил воды. Увидев ведро, напился сам, напоил сидевших в машине двух раненых красноармейцев, налил воду в радиатор и поблагодарил старика. На просьбу Ипата о патрончиках он хитро прищурился, усмехнулся.
— Охотник?
— Так точно, охотник.
— Стар ты… был бы помоложе… Ну, ладно, иди сюда…
Дед подошел к машине.
— Дайте ему цинк, — приказал лейтенант.
Старику дали тяжелую цинковую коробку с патронами.
— Тут тебе хватит, — сказал лейтенант, помахал рукой и уехал.
К вечеру все стихло. Только с большой дороги доносилось тарахтенье машин: уходили артиллерия, танки. Несколько раз с воем проносились над деревней самолеты. Немцы могли прийти с минуты на минуту.
Ипат надел свое смертное белье, припер входную дверь колом, пошел к Лукичу. Проходя по деревне, заглядывал в окна, окликал хозяев, но никто не отзывался; деревня была пуста, Лукича дома тоже не оказалось. Ипат обошел двор, огород, заглянул в сарай. Лукича нигде не было. «Ушел и не простился», — подумал Ипат. Один во всей деревне. Направился обратно. Острый запах керосина привлек внимание старика. Во дворе у Семеновых лежала зарезанная освежеванная корова. Неделю тому назад она повредила себе ногу, не могла ходить. Некоторые части коровы были вырезаны, остальное облито керосином.
— Кушайте на здоровье! — сказал вслух, усмехнувшись, Ипат, и зашагал к дому. На душе стало горько: «Сколько добра пропадает». До сих пор приходилось создавать, выращивать и вдруг надо портить, резать, закапывать. Хлеба зеленые остались не сняты. И какие хлеба. Такого урожая давно не было. В огородах, в саду — все тянется, наливается, словно дразнит.