Герман Иванович МатвеевДела давно минувших дней
Часть первая
1. Король треф
В один из ясных весенних вечеров 1951 года Надежда Васильевна Прохорова вязала теплые носки. Большой клубок серой шерсти, лежавший на полу возле ее ног, часто вздрагивал и постепенно откатывался все дальше, держа направление под стол, словно хотел спрятаться от сердитой хозяйки. Лыжные вылазки у сына предполагались только на будущий год, но это не смущало Надежду Васильевну. Она бралась за работу каждый раз, когда чувствовала, что начинает нервничать. Вязанье было своего рода успокоительным средством. И чем сильней она нервничала, тем охотней и быстрей работала. Не случайно поэтому вся небольшая семья Прохоровых имела шарфы, перчатки, носки и даже свитера, связанные ее руками.
Стенные часы, висевшие напротив, тикали монотонно и равнодушно. Поглядывая на них, Надежда Васильевна работала все быстрей. Клубок дергался, подпрыгивал, пока не скрылся под столом.
Наконец, вскоре после того как часы пробили семь раз, и коридоре квартиры послышалось знакомое поскрипывание шагов, дверь в комнату открылась и вошел муж.
— Где это ты столько времени болтался? — спросила Надежда Васильевна, не поворачивая головы.
Муж неторопливо снял галоши, шапку, повесил пальто на место и пригладил волосы правой рукой.
— Я спрашиваю, где ты изволил шататься?
— Ну что значит «где»… Ну, опоздал на несколько минут…
— Несколько минут! Посмотри на часы!
— Ну, да… Ну, сорок минут.
— Этого мало! Тебе совершенно безразлично — сорок минут или пять часов…
— Надюша, я никогда не опаздывал на пять часов…
— Это все равно… Но где? Я тебя спрашиваю, где ты пропадал это время?
— Шел домой со службы с Алексей Михайловичем… Ну, разговорились… зашли в буфет и выпили по кружке пива.
— Еще новое дело! Пьянствовал!
— Ну зачем так… Надюша. По одной кружке пива…
— Это не имеет значения… по кружке пива или по литру водки, в принципе, это все равно! Сегодня пиво, завтра водка, а потом ликеры, коньяки…
Муж открыл было рот, но вместо того, чтобы оправдываться или возражать, только вздохнул.
— Ну, что это такое! — назидательно продолжала Надежда Васильевна. — Пьянствует, развлекается, а жена сидит дома, нервничает, беспокоится!
— Ну, хорошо… Я виноват, Надюша. Извини.
— Нашел себе приятеля! — несколько мягче проворчала она. — Алексей Михайлович!
— Какой же он приятель? Просто сослуживец, попутчик.
— Если вы вместе пьянствуете, значит приятель. Не спорь, пожалуйста! Не такая уж я дура, какой ты меня считаешь… черное от белого отличить умею!
Неизвестно, сколько времени продолжался бы этот разговор, если б Надежда Васильевна вдруг что-то не вспомнила.
— Получку принес?
Муж молча достал из бокового кармана аккуратно сложенную пачку денег и положил на стол. Пока жена их считала, он успел переменить пиджак на пижаму и подошел к окну. Здесь у него было оборудовано рабочее место. Надо сказать, что Иван Петрович Прохоров, вскоре после женитьбы, от нечего делать, занялся художественным выпиливанием по дереву, незаметно увлекся, привык, и все свое свободное время посвящал этому приятному занятию. Жена, хотя и ворчала, но не препятствовала безвредному и дешевому увлечению. За десять лет Иван Петрович одарил всех своих родственников и знакомых всевозможными ажурными полочками, подставками, шкафчиками для лекарств, коробками для папирос из фанеры. Изделия его ценились как произведения искусства. Выпиливая замысловатые рисунки, он достиг такого совершенства, что вряд ли у него в этом деле были соперники.
— Почему так мало? — строго спросила Надежда Васильевна, пересчитав деньги.
— Как мало? Я все отдал.
Иван Петрович пошел было к пиджаку, чтобы проверить — не остались ли там кредитки.
— Не хватает восьми рублей!
— Да… Три рубля я оставил себе на расходы, а пять рублей истратил.
— Куда?
— Я же тебе говорил, Надюша, что мы выпили по кружке пива с Алексеем Михайловичем.
— Так ты еще за него и платил!
— Нет, мы платили каждый за себя.
— Вот и веди тут хозяйство! Я рассчитываю каждую копейку, каждый кусок… даже сыну отказываю в невинных удовольствиях!.. И зачем? Чтобы ты мог пьянствовать! По ресторанам шляться…
Некоторое время Иван Петрович с видом провинившегося школьника, которого отчитывает строгая учительница, слушал и вздыхал. Затем, когда жена перешла к воспоминаниям молодости, вернулся к окну, взял фанеру и начал соскабливать этикетку конфетной фабрики.
Выпитое пиво возбуждало аппетит, и Иван Петрович голодными глазами поглядывал на пустые тарелки. Стол был накрыт на два прибора, значит, сын еще не пришел, и говорить об обеде не стоило. К счастью, ждать пришлось недолго.
Сын Ивана Петровича и Надежды Васильевны, дважды оставшись на второй год, к шестнадцати годам все же добрался до восьмого класса средней школы. Высокий, круглолицый, с такими же, как у отца, серыми глазами, юноша был воспитан независимым, свободным от всяких «трудовых предрассудков и пережитков дисциплины». С дошкольного возраста он твердо усвоил, что ему обязаны создавать счастливое детство, и что о нем должны заботиться. Коля не особенно перегружал себя занятиями, довольствуясь по всем предметам, в лучшем случае, тройками. Пятерки, по его мнению, были уделом маменькиных сынков, слюнтяев и зубрил. Колины двойки — а их было немало — доставляли много неприятных минут родителям, учителям, директору школы, но только не ему. Сам он относился к двойкам с величайшим презрением.
Шумно распахнув дверь, он бросил туго набитый портфель с учебниками на табуретку, поверх кинул пальто.
— Коля, а почему ты не вешаешь пальто? — спросила мать.
— Потому, что ты не пришила вешалку. Я тебе сто раз, кажется, говорил.
— Ну, хорошо… Но где ты был столько времени, сынок?
— Что значит «где»?.. Где надо, там и был!
— Коля, я же беспокоилась. Посмотри на часы…
— Мама, до каких пор ты будешь считать меня каким-то пацаном? — возмутился мальчик. — Ты бы мне еще соску купила и за ручку водила!
— Подожди, Коля…
— Чего там ждать! Я же не маленький. Если опоздал, значит надо… И нечего беспокоиться! — все больше раздражаясь, говорил он. — У меня общественная работа, собрания, кружки, спорт… Что я тебе каждый раз отчитываться должен?
— Но, Коленька, посуди сам… Я же…
— Оставь, пожалуйста, мама!.. И давай прекратим. Я голодный, а ты расселась и морали скворчишь. Мало нам в школе морали бубнят! Все только и делают, что воспитывают. Как будто я и без вас не воспитаюсь… Что у тебя на первое?
С последними словами, он сел к столу, взял ножик и черенком начал выстукивать румбу.
— Сейчас, Колюша! На первое суп с фрикадельками…
— Сила! Давай! Папа, а ты уже порубал? — спросил он, когда мать ушла на кухню.
— Тебя ждал, — ответил Иван Петрович, пересаживаясь к столу.
Он понимал своеобразный язык сына потому, что, когда в лексиконе мальчика появлялись незнакомые слова, то не порицал и не поправлял, а только интересовался их значением.
— Удивляюсь я тебе, Николай…
— А что?
— Как ты с матерью разговариваешь!
— А чего она разблажилась! Скворчит, скворчит… «Опоздал!» Подумаешь, какие страсти!
— Да, но я так не умею, — со вздохом признался Иван Петрович.
— Потому что ты муж, а я сын… Понимаешь? Родной сын! Разница?
Я не знаю, что в эту минуту думал отец, я могу услышать и передать его слова, могу сообщить о том, что он делал, но о чем он думал, когда долго и пристально смотрел на сына, этого я не знаю и не берусь угадывать.
Суп с фрикадельками понравился обоим.
— Очень вкусный суп, Надюша! — похвалил Иван Петрович.
— Самый смак! — согласился сын.
Польщенная этими замечаниями, Надежда Васильевна отправилась за вторым блюдом.
— Ну, а у тебя какие новости, Коля? — спросил отец.
— Какие у нас новости! По геометрии попух! — сказал со смехом мальчик. — Попух как лопух! Такую жирную пару залепила, чуть перо не сломала.
— Н-да… — задумчиво промолвил Иван Петрович. — С математикой у тебя не клеится. Технических талантов я что-то не замечаю…
— А что это такое — талант? Ты его видел? Выдумал кто-то словечко, а ты и веришь. Никаких талантов нет! Теперь все равны!
Следует заметить, что Коля высказывал здесь, конечно, не свое мнение. Но если подумать, то не трудно догадаться, откуда он нахватался подобных идей.
— Н-да… — неопределенно произнес отец. — Талантов, говоришь, нет. А что же все-таки есть?
— Блат! Блат решает все! Ты лучше скажи, гро́ши получил?
— Получил.
— Сила! — с удовольствием сказал Коля. — Папа, тебе есть общественная нагрузка.
— Какая?
— Сделай почтовый ящик. Нам поручили устроить со школой девчонок первомайский вечер… Понимаешь?.. Для почты… небольшой такой. Рисуночки можешь не выпиливать. Сделаешь?
— А почему бы тебе самому, Коля, не сделать?
— Ну, вот еще… я занят с утра до ночи. Столько уроков, да еще нагрузки… А ты все равно ничего не делаешь. Фанерки я принесу. Договорились?
— Ну, хорошо.
После обеда Иван Петрович взял лежащую на тумбочке газету и устроился у окна.
— Мама, я пойду к Женьке уроки делать! — предупредил Коля, вытаскивая из портфеля какую-то тетрадь и пряча ее в карман.
— А почему ты дома не делаешь? Столик у тебя есть…
— А ты мне поможешь, если задачка не выйдет? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — У Женьки дедушка все знает. Самую трудную задачку может решить. Мама, а ты мне гроши обещала…
— Сколько тебе нужно, Коля?
— Десять рублей. Я Женьке должен. Помнишь, ты сама сказала, что отдадим.
Ни слова не говоря, Надежда Васильевна достала десятирублевку и вручила ее сыну.
— Сила! — вместо благодарности сказал Коля и исчез за дверью.
Иван Петрович прекрасно понимал, что, получив деньги, мальчик со своим приятелем отправятся в кино, но не вмешивался. Всякое такое вмешательство вызывало крупную ссору с женой. А кроме того, он всегда помнил, что воспитанием детей занимается не только школа и комсомол, но и много других специальных организаций; академия педагогических наук, научно-исследовательские институты педагогики, комиссии при Исполкомах и даже профсоюзы. Литература, газеты, радио, кино, театры — все используется для того, чтобы воспитать молодое поколение, а значит невежественное вмешательство родителей может только нарушить стройную продуманную систему воспитания.
Передовица газеты сообщала о том, что приближается весна, и призывала мобилизовать все силы и бросить их в бой на посевную кампанию.
У Ивана Петровича, как работника Главсовхоза, весна была запланирована в прошлом году, а поэтому ничего нового в передовице он не нашел.
Прочитав заметки о международном положении, он пробежал глазами всевозможные социалистические обязательства колхозов, просмотрел заголовки второй и третьей страниц и остановился на фельетоне. Фельетоны он всегда читал с удовольствием. Автор «продергивал» какого-то взяточника шофера, оговариваясь при этом, что случай взятки в советской действительности почти невероятный, из ряда вон выходящий, но тем не менее, о нем следует писать, чтобы подобный случай не повторился.
Дочитав до половины, Иван Петрович вспомнил, что где-то слышал про такого шофера. Но где? Кто мог ему рассказать? На какой-то момент это его озадачило, но, взглянув на заголовок, он понял, в чем дело. В руках у него была прошлогодняя газета. Жена, собираясь идти в магазин, приготовила газету для завертывания покупок, а он по ошибке взял и не посмотрел на дату.
Странно, не правда ли? Прочитать всю газету и не заметить, что она старая. Странно, тем более что Иван Петрович никогда не считал себя рассеянным.
Прежде чем продолжать, пожалуй, следует поближе познакомиться с главным героем повести. Надо же знать, с кем имеешь дело и что можно от него ждать в дальнейшем.
Иван Петрович Прохоров человек среднего роста, с правильными чертами бритого приятного лица и умеренной полнотой. В серых глазах его обычно теплится выражение покоя и невозмутимости. Он имеет неторопливую походку, ровный голос, плавные жесты. Впрочем, жестов он, как правило, вообще старается избегать. Вот, собственно, и все, что можно сказать о внешнем облике. Этого, конечно, мало, но, честное слово, в нем нет ничего такого, что бросалось бы в глаза и отличало его от многих ему подобных советских служащих.
В Главсовхозе, где работает Иван Петрович, его ценят как прилежного, исполнительного, покладистого работника. Все, что ему поручают, он делает обстоятельно, солидно и добросовестно.
От Ивана Петровича нельзя ждать резких слов протеста, горячего спора, а тем более настойчивых действий или упорной борьбы, он всегда молча заслушивает распоряжения своих начальников, переспрашивает, если что-то не понял, и приступает к исполнению.
Никакой угодливости, подхалимажа Иван Петрович не проявляет, держится всегда с достоинством, но, тем не менее, злые языки утверждают, что Иван Петрович настолько робок, застенчив и труслив, что боится начальства больше, чем свою собственную жену.
Между прочим, для полноты картины, следует заметить, что Иван Петрович нравится женщинам, а их в Главсовхозе немало, но ни одна из них не может похвастать, что он выделяет ее среди остальных. Не было случая, чтобы Иван Петрович купил кому-нибудь из машинисток, секретарей или даже агрономов женского пола билет в театр или хотя бы в кино. Никто не может упрекнуть его в том, что он принял чье-то приглашение и ходил на день рождения или другой семейный праздник… Это обстоятельство имеет особо существенное значение в дальнейшем потому, что такую «бездействующую единицу», как выражалась Зиночка, секретарша планового отдела, — женщины Главсовхоза не могут оставить в покое, тем более, что им были точно известны подробности его личной жизни.
Теперь читатель имеет представление о главном герое и можно продолжать повесть.
Пришел гость. Надежда Васильевна сообщила мужу об этом многозначительно, и не только потому, что гости приходили к Прохоровым редко, но потому, что это был какой-то особенный гость. Велюровая шляпа, хорошее пальто, красивый галстук, кольцо с большим камнем на пальце — все это она мгновенно увидела и оценила. Изысканно-вежливое обращение, тонкие усики, аромат дорогих духов…
— Ваня, к тебе пришли…
— Кто?
— Не знаю… Снимай пижаму… скорей, скорей! — тихо говорила она мужу, подавая пиджак. — Милости просим! Проходите, пожалуйста! Вы уж извините… у меня такой беспорядок… не прибрано…
Иван Петрович с недоумением смотрел на снимавшего пальто гостя, но когда тот приветливо улыбнулся, такое же благожелательное выражение отразилось и на его лице.
— Иван Петрович Прохоров? — спросил гость.
— Совершенно верно.
— Очень рад, дорогой Иван Петрович! С большим трудом разыскал вас… Очень рад видеть вас в добром здравии…
Гость крепко пожал руку и не выпускал ее. Глазами он сверлил Ивана Петровича, словно искал в лице его знакомые с детства черты.
— Выглядите вы прекрасно!
— Ваня, может быть, вам чайку? — спросила жена и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.
— Та-ак! — протянул гость, выпуская руку Ивана Петровича и оглядываясь. — Очень рад, что вы уцелели, сохранились так сказать… Для нас это имеет теперь некоторое значение…
Иван Петрович смотрел на посетителя и делал вид, что обрадован его приходом, не понимая впрочем — кто он и зачем пришел?
— Чернобурая лиса возвращается домой след в след! — неожиданно и очень четко проговорил посетитель.
Улыбка сбежала с губ Ивана Петровича, и он поднял брови.
— Что! Не ждали? — спросил гость, внимательно наблюдая за переменой выражения на лице хозяина.
— Да… признаться, не ждал.
— Ну еще бы… столько лет!
— Да, да… много лет… много воды утекло… — пробормотал Иван Петрович, думая, вероятно, что перед ним школьный товарищ или приятель студенческих лет, которого он забыл.
В самом деле, не придет же незнакомый человек на квартиру и не будет держаться с такой уверенностью. Напоминание о чернобурой лисе лишний раз доказывало о каких-то совместных играх или занятиях…
— Вы меня простите, но от неожиданности я немного растерялся…
— Вполне понятно! — с усмешкой сказал гость, бесцеремонно усаживаясь на стул. — Нас никто не слышит?