Барбара Хэмбли
Перевод с англ. – А. Сумин, О. Колесников
Глава 1
– Архимаг возвратился?
Услышав этот вопрос Кериса, чародей Тирле вскинулся, как заяц при виде хищника.
Но первое удивление прошло, и он спокойно ответил:
– Пока что нет.
Тирле подобрал лопатку, оброненную им в тот момент, когда над ним неожиданно нависла тень Кериса, оторвав от возни, стоя на коленях, с этим немудреным инструментом возле кирпичного порога дома. С трудом поднявшись на ноги, чародей отряхнул пыль со своего черного камзола.
– Послушай, а может быть, я чем-то смогу тебе помочь? – спросил он.
Керис задумался, похлопывая правой кистью по рукояти меча. Он бросил быстрый взгляд на вход в следующий дом, явно обдумывая какую-то мысль. Как и все дома на Волшебном Подворье, дом этот был выстроен по единому для них образцу – продолговатая форма, крутая крыша. Сходство усиливала еще и наложенная временем печать, а также копоть на высоких печных трубах. На ступеньках дома, поглядывая на Кериса, выжидательно стояли еще несколько его соратников. Как и подобает воинам из одного отряда, они были одеты в одинаковые черные кафтаны свободного покроя, опоясанные перевязями для ношения оружия. Все воины успели сегодня порядочно устать после сидения у Оружейника. Керис выразительно покачал головой, и его товарищи прошли в помещение.
– Даже не знаю, – он снова повернулся к Тирле, одновременно подмечая мельчайшие детали его поведения – капельки пота на лбу, дрожащие пальцы. Воин задумался: что это вдруг так встревожило чародея? – И вот так… – сказал Керис, красноречиво размахивая руками.
Выражение животного ужаса исчезло из заплывших жиром глаз кудесника, уступая место обычному беспокойству.
– Так что ты хочешь мне сказать, парень? – поинтересовался Тирле.
На этот раз Керису захотелось просто невыразительно пожать плечами, отодвинув решение проблемы в неопределенное будущее. Именно так он поступил сегодня ночью.
Ему захотелось заниматься тем единственным делом, которым он должен был заниматься, как воин мага, – охранять своего господина и непрестанно совершенствовать боевое искусство.
– Даже не знаю, стоит ли задавать этот вопрос, – начал Керис с сомнением в голосе, – конечно, я понимаю, что воину не пристало спрашивать о таких вещах.
Ведь меч никогда не задает вопроса направляющей его руке. Но…
Тирле только улыбнулся и покачал головой.
– Мой дорогой Керис, – сказал Чародей, – послушай, откуда нам знать, что чувствует в той или иной ситуации кинжал? Что думает меч, оставшись со своими собратьями в арсенальной палате, где погашен свет и тихо, как в могиле? Ты знаешь, что я никогда не одобрял наемничество… Как не одобряю те машины, которые нынче сами прядут и ткут. Они делают работу, даже не понимая, для чего это нужно.
Странным образом эти слова подействовали на воина успокаивающе.
Вообще-то из дюжины домов, обступивших мощеную булыжником площадь квартала Староверов, лишь восемь принадлежали Совету Кудесников. Три дома снимали все те же староверы, которым непременно хотелось жить возле Кудесников. А из магов мало кто желал жить в городе Ангельской Руки. Но даже из тех немногих Тирле был единственным, кто вызывал у Кериса симпатию.
Архимаг, дедушка Кериса, не показывался с самого утра, с тех пор, как Керис закончил занятия по фехтованию. Если он к обеду не вернется, то вряд ли у Кериса будет возможность поговорить с ним до завтрашнего дня.
Конечно, воину бояться не положено, но Керис не был уверен, что не проведет бессонную ночь, объятый беспокойством. Переживания обязательно скажутся на его состоянии на следующий день.
Последние пять лет прошли в неустанных тренировках и уроках, закалялись и мускулы, и нервы – и потому Керис не знал, какими словами нужно выражать страх, – на упражнения в ораторском искусстве просто не было времени. Парень беспокойно запустил пятерню в густую шапку коротко подстриженных светлых волос.
– Даже не знаю, стоит ли говорить об этом, – произнес он с сомнением, – просто все так… Но я ведь не оружие… – Пожав плечами, он все-таки решился: – А может быть так, чтобы маг вдруг лишился своей силы или умения?
Честное слово, воин не ожидал, что Тирле вдруг придет в ярость. Казалось, гнев так и брызжет с его лица.
– Нет! – закричал старик пронзительно. – Это силы врожденные. У кого-то их больше, у кого-то меньше. Как бы тебе сказать… Волшебство – это часть нас, как душа.
Удивляясь этой неожиданной ярости, Керис тем не менее пробормотал:
– Но даже…
– Замолчи! – лицо Тирле вовсе побагровело. – Конечно, у некоторых волшебства бывает совсем немного, но оно не может убыть само собой. Да и откуда тебе знать о волшебстве. Тебе вообще нельзя говорить об этом. Нельзя! Запрещено! – чуть не зарычал чародей, заметив, что Керис вновь пытается что-то возразить.
От воина-наемника требуется одно – служить и служить. В сущности, наемником в полном смысле этого слова Кериса нельзя было назвать. Скорее, послушником. За три года участия в кровавых схватках, видя смерть товарищей, убитых коварным врагом в мирное время, Керис научился держать язык за зубами. Он принял важнейшее решение в своей жизни – дал клятву верности Совету Кудесников. До сих пор он держал свое слово. Воин педантично следовал своему правилу – рассуждения не следует высказывать. Лучшее им место – в голове.
Тирле все еще трясущимися руками подобрал садовую лопатку и лейку, после чего направился в дом. Чародей с силой захлопнул за собой дверь. Продолжая стоять на кирпичных ступеньках, Керис механически отметил, что старик пришел в такую ярость, что забыл полить любимые растения, которые росли у порога и в ящиках, пристроенных на подоконниках со стороны улицы. Где-то на другом конце города, на главной башне замка Святого Сира, часы торжественно отбили пять ударов. Итак, у Кериса остается меньше часа, чтобы пообедать перед тем, как идти на дежурство в трапезную, где ели маги.
Керис задумчиво стал спускаться по ступенькам. Он чувствовал глубочайшее изумление и даже шок – очевидно, такое чувство испытывает человек, когда его кусает старая и верная собака, причем без всякой на то причины. Впрочем, воину, как известно, не подобает терять бдительность ни в какой ситуации. Даже если ты гладишь ту же старую и любимую собаку, в другой руке всегда нужно держать остро отточенный нож. Молодой человек направился к двери, во вторую половину дома, которую занимали воины-телохранители и послушники магов. Он чувствовал, что беспокойство все еще не оставило его.
В последний раз сам Керис думал о себе как о рожденном с волшебным даром с год назад, не меньше. Ему было девятнадцать лет, и пять из них Керис посвятил служению Волшебству. Он уже пять лет служил этой силе, но, как и большинство посвященных, знал, что все равно стоит лишь на пороге Великого и Сокровенного знания.
Он знал, что талантов у него не столь уж много – они не шли дальше умения видеть в темноте и способности находить потерянное. В детстве он отчаянно хотел стать магом и принести клятву верности Совету Кудесников, чтобы служить ему и всегда находиться рядом со своим дедушкой, который уже тогда стал архимагом. Начав изучать военное дело, он понял, что его способностей недостаточно для того, чтобы стать настоящим чародеем, и потому решил остаться воином. А потом поклялся в верности Совету Кудесников.
Почему же Тирле отказался отвечать на вопрос, подумал Керис. Потому что он полагал, что отсутствие волшебства не дает ему возможности понять что-то еще?
Да, возможно, поэтому Тирле и не дал ответа. Но этим не объяснишь, почему старика вдруг обуяли страх и ярость.
Тирле почему-то отсутствовал и на обеде – ведь все чародеи едят много, а уж Тирле вообще был известным чревоугодником. Тем более, что на обеде подавали как раз любимые блюда старика.
На обеде присутствовали семь чародеев и две новообращенных, которым и прислуживали послушники. Вообще, эти послушники-воины всегда заботились о волшебниках – некоторые разносили кушанья во время приема пищи, другие охраняли трапезную, а уж во дворе и на площади всегда стоял кто-то из воинов. В это время другие послушники спали, готовясь к ночному бдению. Маги не зря держали такую охрану – в бедных кварталах города Ангельской Руки было полным-полно всякого жулья, которому было совершенно безразлично, кого грабить – торговца или чародея.
Беспокойство Кериса усилилось, когда он увидел, что архимаг все еще не вернулся.
Керис заметил, что постоянное место архимага за столом было занято госпожой Розамундой – красивой женщиной лет сорока, о которой было известно, что она урожденная Розамунда Кентакр. Ее отец, Герцог Морской, отрекся от дочери, когда узнал, что она принесла клятву верности Совету Кудесников. Впрочем, если верить дошедшим до Кериса слухам, отреклись от Розамунды потому, что данный ею обет ставил на первое место интересы Совета Кудесников и запрещал девушке использовать свою силу для того, чтобы помогать своей семье в ее амбициях.
Несомненно, Герцог все это знал – тогда его дочери было что-то около двадцати лет. Уже до этого Розамунда кое-что знала – она наверняка научилась кое-каким заклятьям у бродячих волхвов и чародеев, которыми изобиловала Империя. Но этих заклятий все равно было недостаточно – чтобы обрести знание настоящего волшебства, нужно было прежде всего учиться при Совете Кудесников. А научиться можно было только в том случае, если принесешь клятву на верность, в которой помимо всего прочего черным по белому написано, что ты обязуешься не использовать полученных знаний во вред кому бы то ни было.
– Ему не следовало выходить одному, без охраны, – говорила собеседникам Розамунда, когда Керис уносил поднос с грязной посудой.
Сидевший рядом с женщиной худощавый Витвел Сим энергично возражал:
– Но регент ни за что не осмелился бы…
– Неужели? – в глазах женщины заблестели стальные искорки. – Принц-регент ненавидит рожденных с волшебством, то есть и нас тоже. Как-то мне рассказывали, что после бала принц садился в карету, и тут, на свою беду, дорогу ему перешла одна из старых колдуний. Он весь затрясся от злости и чуть не забил старуху.
Весь Летний дворец говорит об этом до сих пор. Нет, он точно сумасшедший, как и его любимый папочка.
– Но вот различие между ними заключается в том, – вмешался дотоле молчавший Иссей Белкери с другого конца стола, – что его отец для нас менее опасен.
Сбоку от него сидели две новообращенных девочки-ученицы – одна рыженькая, лет семнадцати, а вторая чуть постарше, с иссиня-черными волосами. Они ничего не говорили, но слушали с молчаливой жадностью. Они знали, что это всего-навсего обычные сплетни, но кто знает, вдруг в будущем это как-то повлияет на ход их жизни? Рядом с ними мешком восседала на стуле старая тетушка Мин – самая старая из волшебников квартала. Она было задремала, но Керис с улыбкой коснулся ее руки, и старуха, что-то забормотав, снова принялась за вязание. Спицы так и мелькали в ее руках, похожих на когтистые птичьи лапы.
Тут снова подал голос Витвел Сим:
– Но даже если принц и полагает, что наше волшебство – самое обычное шарлатанство, как он, несомненно, подумал о той старухе, он все равно не отважится разозлить архимага. Этого не допустит ни Совет, ни Церковь. А мы и не знаем, что Солтерис ушел во дворец…
– Если солдаты регента повсюду в городе, – холодно заметила Розамунда, – то уже не столь важно, кто куда ушел. Нет, принц Фарос, несомненно, просто сумасшедший.
Его вообще давно нужно было отстранить от власти, отдав ее кому-то из двоюродных братьев или сестер.
– Как сурово, – рассмеялся Иссей, – но вот только хочешь ли ты, чтобы Империей правили всякие простофили вроде Магистра Магуса, а то еще похлеще – какая-нибудь старая колдунья?
Красивые губы женщины непроизвольно дрогнули при упоминании одного только имени самого известного в городе шарлатана. Но Розамунда сумела сдержать свой порыв, обратившись к тарелке с уже остывшей пищей. Не найдя нужных аргументов, она просто предпочла помолчать – ведь молчание иногда тоже очень хороший козырь.
Керис, нося на кухню грязную посуду, думал о предстоящей тренировке по фехтованию. Затем его мысли снова сползли на деда – он думал о том, какое отношение имеет к архимагу все сказанное за столом. Не потому, что Керис не верил в способность регента учинить что-нибудь недостойное – как раз на гадости тот был горазд – просто молодой человек не мог поверить, что кто-то способен причинить вред его деду.
С детства Керис знал своего второго деда, Солтериса Солариса, как очень загадочную личность. Дед изредка – зимой чаще, а летом всего раза два – захаживал на хутор его матери, находившийся возле Пшеничной деревни. Тогда волосы Солтериса были темными, как сейчас волосы матери Кериса, но сам Керис уродился светловолосым, в отца. Иногда казалось, что от отца Керис унаследовал еще что-то, не только цвет волос. Когда Керис давал торжественную клятву в присутствии всего Совета Кудесников, он обещал защищать архимага всеми силами – а у него было куда больше физической силы, нежели волшебной.
Вообще же Керис старался думать о том, что касалось его напрямую, – о постоянном совершенствовании воинского искусства. И уж на этих тренировках он выкладывался как подобает, нанося удары деревянным мечом под неусыпным оком наставника.
Обычно занятия происходили в самом нижнем этаже дома, в полуподвале, куда под вечер сквозь стрельчатые окна падал солнечный свет угасающего дня. Несмотря на пять лет непрерывных упражнений, каждый вечер после занятий Кериса свербила одна и та же мысль: все, так больше невозможно. Все эти "вперед-назад", "коли-руби" и "раз-два" надоели ему до черта, тем более что умение настоящего воина к нему упорно не желало приходить. Но зато во время тренировок в голове не оставалось никаких мыслей – так учил наставник. Он говорил, что думать нужно только этими "вперед-назад" – "коли-руби", вспоминая уроки фехтования, полученные когда-то, иначе в бою, стоит только отвлечься, враг сразу одолеет тебя. И на разные другие беспокойные размышления времени не оставалось, что тоже было неплохо.
К десяти часам вечера темнело, но гулять Керису после занятий совершенно не хотелось – тренировки выматывали последние силы. Поплескавшись над лоханью с теплой водой, он как подкошенный падал в постель и засыпал крепким сном. Но теперь он задумался над тем, что же все-таки произошло. Он спросил про деда, причем вопрос казался самым что ни на есть невинным. Но реакция на него оказалась совершенно непредсказуемой. Неужели волшебство архимага и в самом деле пропало?
Уже давно Керис перестал верить в то, что он сам обладает хоть какими-то зачатками волшебства. Но теперь уставив глаза в непроницаемую тьму, он понимал, как много за эти годы стало значить для него волшебство. Без волшебства, без размышлений о нем душа становилась как бы пустой, выхолощенной, если не сказать хуже. Все равно как если бы глаза стали видеть окружающий мир в черно-белом свете.
Иногда до него доносились обрывки разговоров, которые волшебники шепотом вели между собой о том, от чего именно зависит волшебная сила человека. Судя по этим разговорам, волшебство сохранялось благодаря либо врожденной способности, либо каким-нибудь амулетам и скарабеям, сделанным из чего угодно – от глины до драгоценных камней, какие носили только очень богатые люди или знатные особы.
Волшебство можно было вызвать специальными заклинаниями, заклинаниями можно было и уничтожить или уменьшить чей-то волшебный дар. Но это все не то. Керис представлял свою душу как глиняную форму для отливки, из которой уже вытопили воск, но бронзу или золото не залили. Так и влачит она пустое существование. И в такую пустоту обычно набивается обычная пыль.