Ai Miei Genitori
Глава I. ПАРИ
– Легок на помине, – прошептал Лафос. Повинуясь его словам и значительности его взгляда, я обернулся.
Дверь открылась, и перед нашими глазами предстала коренастая фигура графа де Шательро. Лакей в красной ливрее, расшитой золотом, – цвет моего
родового герба, – в подобострастном поклоне принимал его плащ и шляпу.
Наступила внезапная тишина, а ведь мгновение назад этот человек был предметом нашей беседы. Замолчали остряки, которые только что злословили по
его поводу и превратили ухаживание в Лангедоке – откуда он только что вернулся с позорным поражением – в предмет жестоких насмешек и язвительных
острот. Удивление витало в воздухе, так как мы слышали, что Шательро был сломлен своей неудачей в амурных делах, и не думали, что он так скоро
присоединится к собранию, которым правит веселье.
Некоторое время граф стоял на пороге, а мы вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть его, как будто он был предметом для пристального изучения.
Тишину нарушил приглушенный смешок безмозглого Лафоса. Я нахмурился. Это было верхом невоспитанности, и мне нужно было любым способом сгладить
неловкость.
Я вскочил так резко, что мой стул проскользил по сверкающему паркету добрую половину ярда. В два шага я оказался рядом с графом и протянул ему
руку для приветствия. Он пожал ее с неторопливостью, которая свидетельствовала о печали. Он вступил в полосу света и вздохнул со всей тяжестью,
на которую было способно его грузное тело.
– Вы не ожидали увидеть меня, господин маркиз, – сказал он, и в интонации его голоса, казалось, сквозило извинение за то, что он пришел, и даже
за то, что он вообще существует.
Природа создала лорда Шательро гордым и надменным, как Люцифер note 2, – говорят, его повергнутые в прах вассалы находили некоторое сходство с
этим знаменитым персонажем в чертах его смуглого лица. Среда, в которой он вращался, пополнила тот запас высокомерия, которым наградила его
природа, а благосклонность короля – здесь он был моим соперником – сделала его тщеславную душу еще более похожей на распущенный павлиний хвост.
Поэтому я замер, услышав этот странный униженный голос: по моему мнению, неудачное ухаживание не может быть причиной униженности такого
человека.
– Я не думал, что здесь будет так много народу, – сказал он. И следующие его слова объяснили причину его подавленного состояния. – Король,
господин де Барделис, отказался принять меня; а когда солнце заходит, мы, низшие существа небосвода, должны обратиться за светом и покоем к
луне. – И он низко поклонился мне.
– Хотите сказать, что я – король тьмы? – спросил я и засмеялся. – Вряд ли это удачное сравнение. Луна холодна и уныла, а я горяч и весел. Мне бы
хотелось, господин де Шательро, чтобы вы удостоили честью наше собрание по более радостной причине, нежели недовольство его величества.
– Вас справедливо называют Великолепным, – ответил он с новым поклоном, не чувствуя сарказма в моих медоточивых речах.
Я засмеялся и, покончив с комплиментами, пригласил его к столу.
– Ганимед, место для господина графа. Жиль, Антуан, позаботьтесь о господине де Шательро. Базиль, вино для графа. Быстро!
Через минуту он стал центром заботы и внимания. Мои лакеи роились вокруг него, как пчелы вокруг розы. Не попробует ли господин этого каплуна а
la casserole note 3 или эту индейку, фаршированную трюфелями? Не соблазнит ли господина графа кусочек этой сочной ветчины а L'Anglaise note 4, а
может, он удостоит нас чести и отведает эту индейку aux olives note 5? Вот салат, секрету приготовления которого повар господина маркиза
научился в Италии, а это vol au vent note 6, который изобрел сам Келон.
Базиль настойчиво предлагал ему вина. Его сопровождал паж с подносом, уставленным кувшинами и бокалами. Не желает ли господин граф попробовать
белый арманьяк или красное анжуйское? Это бургундское, которое очень нравится господину маркизу, а вот нежное ломбардское вино, которое нередко
хвалил его величество. А может, господин граф желает отведать вино последнего урожая Барделиса?
Так они терзали и смущали его, пока он не сделал свой выбор; и даже тогда двое из них остались за его спиной, готовые предупредить малейшее его
желание. И действительно, будь он самим королем, мы вряд ли бы смогли оказать ему больший почет и уважение в особняке Барделиса.
Напряженность, которая возникла с его приходом, до сих пор еще витала в воздухе, поскольку Шательро не любили и его присутствие было сродни
появлению черепа на египетском пиру.
Среди всех этих друзей по веселью, собравшихся за моим столом, – из которых лишь немногие испытали силу его власти, – вряд ли нашелся хотя бы
один, которому хватило бы такта скрыть свое презрение к опальному фавориту. О том, что он в опале, было известно не только из его слов.
Однако в моем доме я готов был приложить все усилия, чтобы он не почувствовал раньше времени того холода, которым завтра его обдаст весь Париж.
Я играл роль радушного хозяина со всей любезностью, на которую был способен, а для того, чтобы растопить лед в душах гостей, я приказал не
жалеть вина. Мое положение не позволяло вести себя по другому, иначе могло показаться, что я радуюсь низвержению соперника и чувствую себя
счастливым от того, что его опала поможет моему собственному возвышению.
Мои усилия не пропали даром. Постепенно начало сказываться действие вина. Слово здесь, другое там, и благодаря острому уму, которым Небо
наградило меня, мне удалось возродить атмосферу веселья, нарушенную его приходом. Вновь воцарилось хорошее настроение, и за столом звучали
остроты, шутки и смех. Августовский вечер вынес звуки нашего празднества через распахнутые окна и понес их по улице Святого Доминика к улице Де
Л'Анфер, а может, и донес их до ушей обитателей Люксембургского дворца, рассказывая им, что Барделис и его друзья устроили еще одну из тех
пирушек, которые стали притчей во языцех в Париже и которые сыграли немалую роль в том, что меня прозвали Великолепным.
Но позднее, когда зазвучали совсем безумные тосты и все осушали бокалы уже не ради тоста, а ради самого вина, остроты стали более язвительными и
менее сдержанными; дерзость, как хищная птица, на какое то мгновение зависла над нами и вдруг стремительно ринулась вниз, воплощенная в словах
этого глупца Лафоса.
– Господа, – прошепелявил он и устремил холодный взгляд на Шательро, – у меня есть тост для вас. – Он осторожно встал, ибо уже дошел до такого
состояния, когда осторожность в движениях приобретает первостепенное значение, отвел глаза от графа и посмотрел на свой бокал, который был
наполовину пуст. Знаком Лафос приказал лакею наполнить его. – До краев, господа, – скомандовал он. В наступившей тишине он попытался поставить
одну ногу на стул, но, испытав трудности в сохранении равновесия, остался стоять обеими ногами на полу – не так впечатляюще, зато безопасно.
– Господа, я хочу провозгласить тост за самую невероятную, самую прекрасную и самую холодную даму Франции. Я хочу выпить за все ее добродетели,
о которых молва поведала нам, за ее самую главную и самую досадную для нас прелесть – холодное безразличие к мужчине. Я также хочу выпить за
того счастливчика, который сможет стать Эндимионом для этой Дианы.
Нужно быть, – продолжал Лафос, который много занимался мифологией, – нужно быть прекрасным, как Адонис, мужественным, как Марс, нужно петь, как
Аполлон, и любить, как сам Эрос, чтобы достичь этой цели.