Современная пастораль
Любовь моя, в том мире давнем,
Где бездны, кущи, купола,-
Я птицей был, цветком и камнем.
И перлом - всем, чем ты была!
Теофиль Готье
И брела она по дикому полю, непаханому, нехоженому, косы не знавшему. В
сандалии еесыпались семена трав,колючки цеплялись за пальто старомодного
покроя, отделанного сереньким мехом на рукавах.
Оступаясь,соскальзывая,будтопоналеди,онаподняласьна
железнодорожнуюлинию,зачастилапошпалам,шагеебылсуетливый,
сбивающийся.
Насколькоохватывал взгляд - степь кругом немая,предзимновзявшаяся
рыжеватой шерсткой. Солончаки накрапом пятнали степную даль, добавляя немоты
в ее безгласное пространство, да у самого неба тенью проступал хребет Урала,
тоженемой, тоженедвижно усталый. Людейне было.Птицнеслышно. Скот
отогнали к предгорьям. Поезда проходили редко.
Ничто не тревожило пустынной тишины.
В глазах ее стояли слезы, и оттого все плыло перед нею, качалось, как в
море,игденачиналосьнебо,где кончалосьморе -онанеразличала.
Хвостатыми водорослямишевелились рельсы.Волнами накатывали шпалы. Дышать
ейстановилось все труднее, будтоподнималась онапобесконечнойшаткой
лестнице.
Укилометровогостолбаонавытерла глаза рукой. Полосатыйстолбик,
скорее вострый кол, порябил-порябил и утвердился перед нею. Она спустилась к
линиии насигнальном кургане,сделанном пожарнымииливдревнююпору
кочевниками, отыскала могилу.
Может, былакогда-тонапирамидкезвездочка,но,видно, отопрела.
Могилу затянуло травою-проволочником и полынью.Татарник взнималсярядом с
пирамидкой-колом, не решаясь подняться выше.Несмело цеплялся он заусенцами
за изветренный столбик, ребристое тело его было измучено и остисто.
Она опустилась на колени перед могилой.
- Как долго я тебя искала!
Ветершевелилполыньнамогиле,вытеребливалпухизшишечек
карлика-татарника. Сыпучие семена чернобыла и замершая сухая трава лежалив
бурыхщеляхстарческипотрескавшейсяземли.Пепельнымтленомотливала
предзимняястепь, угрюмо нависалнад нею древний хребет, глубоко вдавшийся
грудью вравнину, такглубоко, так грузно, что выдавилась изглубин земли
горькая соль, ибельма солончаков, отблескиваяхолодно, плоско,наполняли
мертвенным льдистым светом и горизонт, и небо, спаявшееся с ним.
Но этотам,дальшебыло всемертво, всеостыло, а здесь шевелилась
пугливаяжизнь,скорбношелестели немощныетравы,похрустывал костлявый
татарник, сыпалась сохлая земля, какая-то живность- полевка-мышка, что ли,
суетилась в трещинах земли меж сохлых травок, отыскивая прокорм.
Она развязала платок, прижалась лицом к могиле.
- Почему ты лежишь один посреди России?
И больше ничего не спрашивала.
Думала.
Вспоминала.
Часть первая. БОЙ
"Есть упоение в бою!" -
какие красивые и устарелые слова!..
Из разговора, услышанного на войне
Орудийныйгул опрокинул,смял ночнуютишину. Просекаятучи снега, с
треском полосуя тьму, мелькали вспышки орудий, под ногами качалась, дрожала,
шевелилась растревоженная земля вместе со снегом, с людьми, приникшими к ней
грудью.
В тревоге и смятении проходила ночь.
Советскиевойска добивалипочтиуже задушеннуюгруппировку немецких
войск, командованиекоторой отказалось принять ультиматумо безоговорочной
капитуляциии сейчас вот вечером, в ночи, сделалопоследнюю сверхотчаянную
попытку вырваться из окружения.
ВзводБориса Костяева вместе с другими взводами, ротами,батальонами,
полками с вечера ждал удара противника на прорыв.
Машины, танки,кавалерия весь день металисьпо фронту.В темноте уже
выкатывалисьнавзгорок"катюши",поизорвали телефонную связь.Солдаты,
хватаясь за карабины, зверски ругались с эрэсовцами - так называли на фронте
минометчиковс реактивныхустановок - "катюш".Назачехленных установках
толстолежалснег.Самимашины как бы приоселина лапахперед прыжком.
Изредкавсплывалинадпередовойракеты,и тогда видноделалосьстволы
пушчонок,торчащихиз снега,длинныеспички пэтээров. Немытой картошкой,
бесхозяйственно высыпаннойнаснег, виделись солдатские головыв касках и
шапках, там исямцерковнымисвечками светилисьсолдатские костерки,но
вдругсреди полей поднималось круглое пламя, взнималсячерный дым - нето
подорвалсякто на мине, не то загорелся бензовозлибо склад, нето просто
плеснулигорючимв костероктанкистыили шофера, взбодряясилуогняи
торопясь доварить в ведре похлебайку.
В полночь во взвод Костяева приволоклась тыловая команда, принесла супу
и по сто боевых граммов. В траншеях началось оживление.
Тыловаякоманда, напуганнаяглухойметельной тишиной, древним светом
диких кострой - казалось, враг, вот он ползет-подбирается,- торопила с едой,
чтобы поскорее заполучить термосы и умотать отсюда. Храбро сулились тыловики
к утру еще принести еды и, если выгорит, водчонки. Бойцы отпускать тыловиков
с передовойне спешили, разжигали в них панику байками о том, как тут много
противника кругом и как он, нечистый дух, любит и умеет ударять врасплох.
Эрэсовцам едыи выпивки не доставили,унихтыловики пешкомходить
разучились, даещепо уброду. Пехота оказалась по такой погодепробойней.
Благодушныепехотинцыдалипохлебатьсупу,отделиликуреваэрэсовцам.
"Только по нам не палить!" - ставили условие.