Впять часов утра,как всегда, пробило подъем-- молотком об рельс у
штабного барака.Перерывистыйзвон слабо прошел сквозь стекла, намерзшие в
два пальца, искоро затих: холодно было,и надзирателюнеохота была долго
рукой махать.
Звон утих, а за окном все так же, как и среди ночи, когда Шухов вставал
к параше, былатьма и тьма, да попадало в окно три желтых фонаря: два -- на
зоне, один -- внутри лагеря.
И баракачто-то не шли отпирать, и не слыхатьбыло, чтобыдневальные
брали бочку парашную на палки -- выносить.
Шухов никогда не просыпал подъема, всегда вставал по нему -- до развода
было часаполтора времени своего, не казенного, и кто знает лагерную жизнь,
всегда можетподработать:шитькому-нибудь изстарой подкладки чехолна
рукавички; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему
босикомне топтаться вкругкучи, невыбирать; или пробежать по каптеркам,
гдекомунадоуслужить, подместиилиподнестичто-нибудь; илиидтив
столовую собирать миски со столов и сносить их горками в посудомойку -- тоже
накормят, но там охотников много, отбою нет,а главное --если в миске что
осталось, не удержишься, начнешь миски лизать. А Шуховукрепкозапомнились
словаего первого бригадира КузЈмина -- старый быллагерный волк,сидел к
девятьсотсороктретьемугодууже двенадцатьлетисвоему пополнению,
привезенному с фронта, как-то на голой просеке у костра сказал:
-- Здесь, ребята, закон -- тайга.Нолюди и здесь живут. В лагере вот
кто подыхает: кто миски лижет, кто на санчасть надеется да кто к куму1 ходит
стучать.
Насчет кума -- это, конечно,онзагнул. Те-то себя сберегают.Только
береженье их -- на чужой крови.
Всегда Шухов по подъему вставал,а сегодня не встал. Еще свечера ему
было не по себе, не то знобило, не то ломало. И ночью не угрелся. Сквозь сон
чудилось -- то вроде совсем заболел,то отходил маленько.Все не хотелось,
чтобы утро.
Но утро пришло своим чередом.
Даи где тут угреешься -- наокне наледи наметано, и настенах вдоль
стыка с потолком по всему бараку -- здоровый барак! -- паутинка белая. Иней.
Шухов не вставал.Онлежал на верхувагонки,сголовойнакрывшись
одеяломибушлатом, а в телогрейку,в один подвернутый рукав,сунувобе
ступни вместе. Онне видел, но по звукам все понимал, что делалось в бараке
и в ихбригадном углу. Вот, тяжелоступая по коридору,дневальные понесли
одну из восьмиведерных параш. Считается,инвалид, легкаяработа, ану-ка,
поди вынеси, не пролья! Вот в 75-й бригаде хлопнули об пол связку валенок из
сушилки. А вот -- и в нашей (и наша быласегодня очередьваленкисушить).
Бригадири помбригадир обуваются молча,а вагонка ихскрипит. Помбригадир
сейчас в хлеборезку пойдет, а бригадир -- в штабной барак, к нарядчикам.
Да не просто кнарядчикам, каккаждый день ходит, -- Шуховвспомнил:
сегодня судьба решается -- хотят их104-ю бригаду фугануть со строительства
мастерскихна новый объект "Соцбытгородок".
АСоцбытгородок тот--поле
голое, вувалах снежных, ипреждечем чтотам делать,надоямы копать,
столбы ставитьиколючую проволоку отсебясамих натягивать --чтобне
убежать. А потом строить.
Там,верное дело, месяц погреться негде будет -- ни конурки. Икостра
не разведешь -- чем топить? Вкалывай на совесть -- одно спасение.
Бригадирозабочен,уладитьидет.Какую-нибудьдругуюбригаду,
нерасторопную, заместосебятуда толкануть.Конечно, с пустымируками не
договоришься. Полкило сала старшему нарядчику понести. А то и килограмм.
Испыток не убыток, не попробовать ли в санчасти косануть, от работына
денек освободиться? Ну прямо все тело разнимает.
И еще -- кто из надзирателей сегодня дежурит?
Дежурит -- вспомнил: Полтора Ивана, худой да долгийсержант черноокий.
Первыйраз глянешь -- прямострашно, аузнали его-- извсех дежурняков
покладистей: ни в карцер несажает, ни кначальнику режима не таскает. Так
что полежать можно, аж пока в столовую девятый барак.
Вагонка затряслась и закачалась. Вставали сразу двое:наверху -- сосед
Шухова баптист Алешка, а внизу -- Буйновский,капитан второго ранга бывший,
кавторанг.
Старикидневальные,вынесяобепараши,забранились, комуидтиза
кипятком. Бранились привязчиво,как бабы.Электросварщик из20-йбригады
рявкнул:
-- Эй, фитили'! -- и запустил в них валенком. -- Помирю!
Валенок глухо стукнулся об столб. Замолчали.
В соседней бригаде чуть буркотел помбригадир:
--ВасильФедорыч!Впродстоле передернули, гады:было девятисоток
четыре, а стало три только. Кому ж недодать?
Он тихо это сказал, но уж, конечно, вся та бригада слышала и затаилась:
от кого-то вечером кусочек отрежут.
А Шухов лежал и лежал на спрессовавшихся опилках своего матрасика. Хотя
бы уж одна сторона брала --или забило бы в ознобе, или ломота прошла. А то
ни то ни сЈ.
Пока баптист шептал молитвы,светеркавернулся Буйновский и объявил
никому, но как бы злорадно:
-- Ну, держись, краснофлотцы! Тридцать градусов верных!
И Шухов решился -- идти в санчасть.
Итутже чья-то имеющаявласть рукасдернула снеготелогрейкуи
одеяло. Шухов скинул бушлат с лица, приподнялся. Под ним, равняясь головой с
верхней нарой вагонки, стоял худой Татарин.
Значит, дежурил не в очередь он и прокрался тихо.
-- Ще -- восемьсот пятьдесят четыре! -- прочел Татарин с белой латки на
спине черного бушлата. -- Трое суток кондея с выводом!
И едва толькораздалсяегоособыйсдавленныйголос,каквовсем
полутемном бараке, где лампочка горелане каждая, где на полусотне клопяных
вагонок спало двестичеловек, сразу заворочались и стали поспешно одеваться
все, кто еще не встал.
-- Зачто,гражданинначальник?--придаваясвоемуголосу больше
жалости, чем испытывал, спросил Шухов.