1
Смерть пахла в России иначе, чем в Африке. ВАфрике,поднепрерывным
огнем англичан, трупам тоже случалось подолгу лежать на"ничейнойземле"
непогребенными; но солнце работало быстро. Ночами ветер доносил приторный,
удушливый итяжелыйзапах,-мертвецовраздувалоотгазов;подобно
призракам, поднимались они при свете чужих звезд, будто снова хотелиидти
вбой,молча,безнадежды,каждыйводиночку;ноуженаутроони
съеживались,приникаликземле,бесконечноусталые,словностараясь
уползти в нее - и когда их потом находили, многие были уже совсемлегкими
и усохшими, а от иных через месяц-другой оставалисьпочтиоднискелеты,
громыхавшие костями в своих непомерно просторных мундирах. Эта смерть была
сухая, в песке, под солнцем и ветром. В России жесмертьбылалипкаяи
зловонная.
Дождь шел уже несколько дней. Снегтаял.Авсеголишьмесяцназад
сугробы были вышечеловеческогороста.Разрушеннаядеревня,казалось,
состоявшая из одних обуглившихся крыш, с каждой ночьюбесшумновырастала
по мере того, как оседал снег. Первыми выглянули наличники окон; несколько
ночей спустя - дверные косяки;потомступенькикрылечек,которыевели
прямо в грязно-белое месиво. Снег таял и таял, ииз-поднегопоявлялись
трупы.
То были давние мертвецы. Деревня много раз переходила из рук в руки - в
ноябре, декабре, январе и теперь,вапреле.Еезанималииоставляли,
оставляли и опять занимали, аметельтакзаносилатрупы,чтоиногда,
спустя несколько часов, санитары многих уже не находили - ипочтикаждый
день белая пелена зановопокрываларазрушения,какмедицинскаясестра
покрывает простыней окровавленную постель.
Первыми показались январские мертвецы, они лежали наверхуивыступили
наружу в начале апреля, вскоре после того, какснегсталоседать.Тела
закаменели от мороза, лица казались вылепленными из серого воска.
Их бросали в могилу точно бревна. На холме за деревней, где снегубыло
меньше, его расчистили и раздолбили промерзшуюземлю.Этобылатяжелая
работа.
У декабрьских мертвецов оказывалось оружие, принадлежавшее январским-
винтовки иручныегранатыуходиливснегглубже,чемтела;иногда
вытаскивалиистальныекаски.Уэтихтруповбылолегчесрезать
опознавательные жетоны, надетые под мундирами; от талой воды одежда успела
размокнуть. Вода стояла и в открытых ртах,будтоэтобылиутопленники.
Некоторые трупы частично уже оттаяли. Когда такого мертвеца уносили,тело
его еще не гнулось, но рука уже свисала и болталась, будто посылая привет,
с ужасающим, почти циничным равнодушием.Увсех,ктолежалнасолнце
день-другой, первыми оттаивали глаза. Роговица была уже студенистой, ане
остекленевшей, а лед таялимедленновытекализглаз.Казалось,они
плачут.
Вдруг на несколькоднейвернулисьморозы.Снегпокрылсякоркойи
обледенел. Он перестал оседать. Но потом снова подул гнилой, парной ветер.
Сначала на потускневшем снегу появилось серое пятно. Через час это была
уже судорожно вздернутая ладонь.
- Еще один, - сказал Зауэр.
- Где? - спросил Иммерман.
- Да вон, у церкви. Может, попробуем откопать?
- Зачем? Ветер сам все сделает. Там снегу еще на метр, а то инадва.
Ведь эта чертова деревня лежит в низине.Илиопятьохоталедянойводы
набрать в сапоги?
- Нет уж, спасибо! - Зауэр покосился в сторону кухни. - Не знаешь, чего
дадут пожрать?
- Капусту. Капустусосвининойикартошкунаводе.Свининатам,
конечно, и не ночевала.
- Капуста! Опять! Третий раз на этой неделе.
Зауэр расстегнул брюки и начал мочиться.
- Еще год назад я мочился этакой залихватской струей, как из шланга,-
сказал он горько. - По-военному. Чувствовал себя отлично. Жратва классная!
Шпарили вперед без оглядки,каждыйденьстолько-токилометров!Думал,
скоро и по домам. А теперь мочусь, как дохлый шпак, безо всякоговкусаи
настроения.
Иммерман сунул руку за пазуху и с наслаждением стал чесаться.
- А по-моему, все равно, как мочиться, лишь бы опять заделаться шпаком.
- И по-моему. Только похоже, мы так навек и останемся солдатами.
- Ясно. Ходи в героях, пока несдохнешь.Однимэсэсовцамможноеще
мочиться, как людям.
Зауэр застегнул брюки.
- Еще бы. Всю дерьмовую работу делаем мы, а имвсячесть.Мыбьемся
две, три недели за какой-нибудь поганыйгородишко,авпоследнийдень
являются эсэсовцы и вступают в него победителями раньше нас. Посмотри, как
с ними нянчатся. Шинели всегда самые теплые, сапоги самые крепкие исамый
большой кусок мяса!
Иммерман усмехнулся.
- Теперь и эсэсовцы уже не берут городов. Теперьиониотступают.В
точности, как мы.
- Нет, не так. Мы не сжигаем и не расстреливаем все, чтопопадетсяна
пути.
Иммерман перестал чесаться.
- Что это на тебя нашло сегодня? - спросил он удивленно. - Ни с того ни
с сего какие-то человеческие нотки! Смотри, Штейнбреннер услышит - живов
штрафную угодишь. А снег перед церковью продолжает оседать!Рукуужедо
локтя видно.
Зауэр взглянул в сторону церкви.
- Если такбудеттаять,завтрапокойникповиснетнакаком-нибудь
кресте. Подходящее местечко, выбрал! Как раз над кладбищем.
- Разве там кладбище?
- Конечно. Или забыл?Мыведьтутужебыли.Вовремяпоследнего
наступления. В конце октября.
Зауэр схватил свой котелок.
- Вот и кухня! Живей, а то достанутся одни помои!
Рука росла и росла. Казалось, это уже неснегтает,аонамедленно
поднимается из земли -каксмутнаяугроза,какокаменевшаямольбао
помощи.
Командир роты остановился.
- Что это там?
- Какой-то мужик, господин лейтенант.