Велосипед был не мой, мне оставил его на время своего отъезда один старый знакомый. Сказал: будет, мол, нечем заняться, или вдруг грустно станет – покатаешься, мозги проветришь. "Надеюсь, за полгода в Штатах я куплю себе такой же, даже намного круче" (что-то про карбоновые рамы и три десятка скоростей), – добавил он, глуповато улыбаясь.
И ведь действительно, срабатывало: даже в разгар очередного приступа вселенской тоски, стоило только выехать за город, хорошенько разогнаться… Сразу видится клип моей любимой группы Queen: молодые англичанки, этакие эмансипе леди Годивы, катят с ветерком… их много… Иногда даже вспоминается немецкий фильм про взрослеющую девушку, получившую первый оргазм при поездке на велике… Но вообще-то для меня в этом велотрипе нет почти ничего эротического, больше чего-то простого, и в то же время неописуемого, сложного, какой-то неповседневной тайны: какой русский не любит быстрой езды!? Только я вот не очень русская, да и коротенькую клетчатую юбочку с цепочкой на боку я тогда ни за что б не надела…
Тогда в нашем городке встретить велосипедиста (а тем более велосипедистку) было большой редкостью, разве что проедет мужик на драндулете: в длинном плаще и резиновых сапогах, с примотанной к рамке удочкой… Это не шмыгающие через каждую минуту девочки в лосинах (по теперешней моде уже без юбочек), в перчатках, очках и наушниках, и почти всем тем же самым экипированные мальчики!..
"I want to ride my bicycle, I want to ride it where I like…"
Но, может, я и не вышла бы из дома с велосипедом. Так и осталась бы лежать на широкой кровати, безучастная ко всему, глядя в потолок или в книгу, что казалось мне занятиями практически равноценными. Или, набрав первые несколько цифр одного очень важного для меня телефонного номера, останавливалась бы в раздумьях, сбрасывала, а через минуту набирала снова. Однако были у меня кое-какие дела, которые, как ни странно, даже сумеречный мой сплин не смог отодвинуть на второй план. Тем более, что всё это между собой взаимосвязано…
Поэтому, будоража соседей, я прогрохотала вниз внушительного вида "изобретением". На улице в лицо сразу же бросился порыв сухого ветра. Вечер, притворившийся благостным и прохладным, по ту сторону оконной рамы оказался душным и неприветливым – если б не велосипед, тащиться на другой конец города расхотелось бы мгновенно. Но именно туда влекло меня моё важное дело, а если точнее – подруга, с которой тысячу лет не виделись.
Аринка – странно сказать! – капитан ФСБ, контрразведчица, спортсменка, комсомолка, брутальная, можно сказать, красавица (в отличие от миниатюрной, неспортивной, скромной и… стильной меня) – целых два года пропадала в дебрях венесуэльских джунглей (!) и теперь приехала на несколько дней в родной тихий городок отдохнуть. Такую встречу откладывать нельзя, несмотря ни на какие причуды моего эмоционального фона.
Отбросив хандру и уже с удовольствием предвкушая поездку с ветерком, вспорхнула на велосипед с грацией, которую наверняка оценила бы, будь она жива, "божественная Изадора" (созвучно имени настоящей богини: Изида!), и направила его в северную сторону города, туда, где за уходящей в бесконечность лентой главной улицы, казалось, не было больше ничего.
* * *
Я верю – он появился не случайно. Я теперь знаю, что если бы мы не встретились именно тогда и именно так, я разыскала бы его каким-то другим способом. Любым. Потому что он стал частью меня гораздо раньше, чем я увидела его.
Обитатели и завсегдатаи Дома печати в нашем милом городке испокон веков считали и продолжают считать сие учреждение средоточием интеллектуальной и даже богемной элиты. Понятно, нельзя произнести подобное без иронии: богема и духовный аристократизм в провинции… но он появился именно здесь!.. Я работала в одной из крупных областных газет и чувствовала себя, что поделать, почти совершенно в своей стихии. Тогда-то мне и стали попадаться на глаза его тексты – умные, интересные, порой не в меру циничные, что было совершенно несвойственно нашим авторам, а у него казалось всегда уместным и органичным. Написанные от руки, мелким и неровным почерком – их и разобрать-то с первого раза мало кто мог… Я – могла. Я была единственной, кто брался их перепечатывать, и раз от раза процесс этот становился для меня почти сакральным действом, выбивавшим из рабочей колеи на весь оставшийся день. Да что там работа – часто после очередного его письменного отчёта о каких-то там неведомых мне литературных мероприятиях и тусовках, я ночей не спала, размышляя, кто он, как выглядит, сколько ему лет… и представляла, что в один прекрасный день… В общем, я сильно влюбилась.
Прекрасный день наступил зимой. Редакторша привела в кабинет, где я работала, голубоглазого молодого человека… Он показался мне милым и скромным, и на её просьбу помочь внештатнику с распечаткой какого-то текста я, несмотря на занятость, отреагировала снисходительно. И почему-то, когда мы остались вдвоём, сердечко моё начало очень уж усиленно работать, подгоняя кровь к лицу. Оно, глупенькое, что-то такое почувствовало… На мониторе – его текст, готовый к печати. А под ним – его имя! Вот так мы наконец встретились. И я безмерно возжелала стать его собственностью.
Он об этом, конечно, ещё не знал.
* * *
Честное слово, крутить педали не так-то просто! Особенно с непривычки. Первые километры это может нравиться и даже приводить в восторг, но минут через двадцать-тридцать ноги словно наливаются свинцом, и согнуть-разогнуть их становится действительно проблематично. Не проехав и половины пути, я поняла, что до Аринкиного дома просто не дотяну, ибо путь и на общественном транспорте был бы неблизкий. И главное потом ещё надо выдержать разговор… не столько, я всё же надеюсь, выяснение отношений, сколько, как говорят, поддержать его на позитивных тонах.
Надо предупредить: мало того, что тень старой нелепой обиды, наверное, так и стоит у неё, виртуальной и загорелой, за плечом, оно и просто невежливо. Остановилась, достала мобильный.
– Ну ты где, я тебя уже заждалась! – вполне себе бодрая.
– Извини, ты знаешь, я… я тут к тебе на велике выехала и на Советской шину проткнула! Какие-то уроды стекла насыпали, авария что ли была… – немного не то, осекаюсь, но ладно… – Придётся возвращаться, а пока туда пешком, обратно, уже совсем поздно будет, давай я завтра?..
– Вот ты всегда так! Ладно, слушай, завтра мне здесь в нашей конторе отметиться нужно – я ведь человек подневольный, сама понимаешь, типа, служу Отечеству… Давай тогда лучше я к тебе часика в два сама заскочу, фотки принесу, fine? В воскресенье мне уже надо прибыть на… Извини, зарапортовалась!.. – Подруга детства теперь живёт в столице и там несёт ответственную, тяжёлую и невидимую на взгляд обывателя службу. В "большой жизни" её детские наклонности, судя по обрывочным сведениям из полудюжины открыток, проявились в полной мере. Сплошная романтика. Только вот с очередной "невестой" к родителям не заявишься.
– Ой, Арин, это было бы просто супер!
Вроде не обиделась, почти не обижена. Это хорошо. Но только домой возвращаться совсем не хочется. Да и ноги за время остановки, кажется, отдохнули и окрепли. Я огляделась по сторонам. Справа от меня был небольшой узкий переулочек, выходящий к набережной и мосту через речку, за которой – хорошая асфальтовая дорога, ведущая к дачам. Соблазн свободно проехаться по ровному полотну, приятно-мягковатому, нагревшемуся за день, и теперь медленно отдающему своё тепло розоватому солнечному свету, не шарахаясь непрестанно от сигналящих машин или рьяно спешащих куда-то людей, был велик, и я уверенно свернула.
* * *
На свое двадцатитрёхлетие в подарок от Провидения я получила не только высокую температуру, но и его визит. Это произошло через месяц после нашей первой встречи. По просьбе редактора я вышла на работу больная, было тяжеловато, и когда в конце дня он появился, тихонечко открыв дверь (наши сотрудники, да и посетители, к слову сказать, врывались всегда очень шумно и нагло!), я даже не знала, радоваться мне или нет…
Опомнилась, предложила чаю. На мои расспросы, чем занимается помимо прекрасных рецензий, нехотя признался, что готовит диссертацию по творчеству Достоевского и Набокова (так: по обоим сразу!), а ещё пишет прозу, и его роман уже скоро выходит в Москве. По счастью, текст как раз был у него с собой на дискете, и он запросто согласился дать мне его почитать, так сказать, одной из первых. Хотела ли я быть его "одной из первых"? О да!
Предложил пойти выпить пива, и через полчаса мы уже сидели в баре с литературным названием "Три товарища". Однако Ремарком тут, понятно, и не пахло, место было, мягко говоря, весьма далеким от какого бы то ни было искусства вообще. Едва слыша друг друга из-за орущей неприятной музыки (а я – ещё от температурного шума в ушах), мы оба, собственно, не знали толком, что сказать…
– О чём же именно будет ваша диссертация? – обращаюсь к нему на Вы, борясь с привычно-журналистскими интонациями.
– Ну… о девочках.
– Понятно. Но, если честно, не очень…
– Ну… вот у Набокова Лолита, а Достославный, ясно, тоже был этой тематики не чужд… Тот у него и содрал. Короче, группа "Тату" forever!
– Подожди, а как же тебе в универе разрешили писать об этом?!
– Да вот не столь уж и разрешили… научное сообщество противоборствует, приходится всячески отстаивать… своих девочек.
Многозначительно молчу и жду, что скажет дальше. Курить я бросила…
Наконец-то спрашиваю о романе.
– Предупреждаю: это круче чем Лимонов, я видел у тебя на столе его книжку, – с какой-то врождённой скромностью заявляет он, наконец-то закуривая сигарету.
Заявление – зашатаешься, а скромность – врождённая… Уж и не знаю, что со мной, но я верю – и его словам, и его жестам.
Улыбаюсь, и разглядываю его руки: они тонкие и красивые. Думаю: наверное, такие и должны быть у гениев. И какой там Лимонов! "Мне бы только смотреть на тебя…"
О моём дне рождения в этот день он так и не узнал.
* * *
За рекой садилось солнце. Хотелось разогнаться, и полететь прямо к уходящему в неведомые глубины оранжевому шару – так убийственно красив был этот закат.
Асфальтовая дорога всё же оказалась не очень ровной, и велосипед, подскакивая на выбоинах, звенел всеми своими деталями. "Как бы не угробить тут его", – пронеслось у меня в голове, и тут же, в нескольких метрах впереди, показалась широкая просёлочная дорога, уходящая от магистрали в сторону леса, и я сползла на неё.
С этой дороги вскоре свернула на внятную одноколейную тропку, ведущую по обочинам полей к подлеску. Поначалу ехать среди лопухов и чертополоха, клёнов и орешника было легко и прикольно – велик всё же для езды по пересечённой местности. Как ни странно, у меня без особых усилий получалось не сбавляя скорости лавировать меж обступающих с обеих сторон зарослей, приятно чиркающих и бьющих по ногам и крыльям – подсохшие, как бы ощутимо горькие, репейник, полынь, цикорий (одна подруга пьёт его "от похудения"), кустистые ромашки с полуоблетевшими лепестками (только мои любимые не аптечные, что назывались раньше "маточной травой" – от латинского "matrix", а элегантно-одиночные луговые), просто высокая полевая трава…
Скрипение рессор, поскрипывание руля, странное, но приятное чувство, чувство руля, общая пружинистость всего и ощущение поездки, чуть не полёта: как будто это – твоё дополнительное тело, скрипящее всеми своими костями и сухожилиями, ритмично сокращающимися мышцами, трущимися деталями и поверхностями, несущее тебя к… орга… низ… му! (Шучу: это просто толчки от кочек на дороге. Боже, чего только в голову не придёт само собой!) К едко-оранжевой точке уже у тебя в зрачках.
Тропинка бежала себе вдаль, легко и беззаботно, и эта лёгкость постепенно словно бы передавалась мне. Вкрадчивая успокаивающая вечерняя свежесть, различимые, но приглушённые запахи и звуки, незаметно меняющиеся с привычных городских на подзабытые, но такие родные…
"Колесом за сини горы солнце красное скатилось…" – как-то процитировал он моего любимого поэта, и я, как знаток, даже начала спорить, но почему-то мне казалось: рыжее. Естественно, проспорили оба: у Есенина "солнце тихое скатилось". Он, видите ли, не любил, не любит оранжевый цвет, не любит апельсины, не любит…
"Он мыслит до дури о штуке, катающейся между ног…" – я даже это знаю, загадку о крестьянине (и много-го-гое другое!), и ответ – велосипед!
Солнце растаяло за горизонтом. От прогревшейся за день земли ощутимыми волнами идёт тепло, и в то же время со стороны шоссе и речки, или ещё со стороны леса и озера, уже веет холодной сыростью…
Поглощённая особой медитацией движения и перемещёния в пространстве, своими мыслями и мечтами, не сразу заметила, что заросли вокруг сгустились, и довольно сильно стемнело. Оглядевшись, я поняла, что не знаю этого места и никогда так глубоко в подлесок не заходила. В груди возник лёгкий холодок. Тут совсем всё иное, особенно если смотреть вверх, где со сказочным скрипом качаются едва белеющие и мрачно чернеющие стволы… стучат дятлы, пахнет сумерками, растительностью и сыростью… кружится голова…
"С тропинки-то я не сворачивала, и если не сверну, она меня и выведет обратно", – чуть сбавив скорость, поехала всё же ещё дальше. Однако через несколько метров дорожка начала резко сужаться, настолько, что холодные кленовые лапы неприятно задевали по лицу. И вновь вместо того, чтобы остановиться и осмотреться, повернуть назад, с испугу я, конечно, начала что есть мочи крутить педали!
Вокруг было уже почти полностью темно, и стало трудно следить за дорогой, и, как и предчувствовала, очень скоро я, запнувшись о какую-то ветку, рухнула вместе с "железным конём" прямо в заросли папоротника.
Кости вроде бы целы… Кое-как отплевавшись от паутины, осмотрела велосипед. Так я и знала – цепь слетела! Едрить твою коляску! – ругаюсь я в его остроумной манере, с его точностью, его подходящими случаю словами… Закрепить её, конечно, дело нехитрое (детстве я, кажется, делала это не раз!), только после руки будут в мазуте, а вытереть нечем: листья и трава, я уж знаю, помогают мало. Но раздумывать особо некогда – темнеет, десятый час уже, скоро и видно ничего не будет. Вздохнув, прислонила велик к ближайшей берёзке (подножки не было) и села перед ним на корточки. Уже хотела ухватиться за треклятую чёрно-маслянистую цепь, как вдруг совсем рядом явственно услышала голос.
Даже не голос, а такой неопределённый звук, похожий на громкий вздох. Отчего-то сразу показалось, что издать его мог только человек. В ужасе я отпрыгнула назад и, снова задев ногой торчащий над землей корень, оказалась на земле.
Когда поднялась, увидела неподалёку врытые в землю дощатые стол и лавку, которые сначала не заметила. Интересно, кто это себе место под пикничок оборудовал в такой глуши?..
Чтобы побороть приступ страха, даже начала довольно громко напевать.
There’s nothing left to try,
There’s no place left to hide
There’s no greater power,
Then the power of good-bye…
Почему-то Мадонна, самой смешно… Только бы скорее починить велосипед!..
И снова я услышала тот же звук. Уже громче и отчетливей. Сомнений не было – совсем рядом кто-то чувствовал себя не очень хорошо.
* * *
Он стал заглядывать всё чаше. Каждый раз неожиданно, приводя меня в панику и замешательство, и хотя я под каким-то благовидным предлогом дала ему однажды свой телефон, он ни разу не позвонил. Роман к тому времени был мною прочитан несколько раз, так что к роману с его автором морально и, как мне самонадеянно казалось, физически я была подготовлена. Однако всё шло как-то очень уж неторопливо, а если точнее – практически никак. Но я была влюблена в него безумно, влюблена так, что даже кажущееся (или намеренное?) отсутствие намёков с его стороны на наши возможные более близкие отношения, меня почему-то не смущало. Я упивалась его книгой, своей любовью, она озаряла меня изнутри и я буквально сияла. Так хорошо мне не было никогда в жизни.
Книга и действительно оказалась сверх ожидания странной, ломающей устои, выворачивающей всё наизнанку, обнажающей неприглядное, но где-то в глубине… Да и созерцая автора, я подчас видела перед собой не брутального парня с жёсткой раздваивающейся бородой и в камуфляжных штанах, а маленького мальчика лет шести…
Каждый его рассказ, каждая рецензия, которые он приносил "в печать" или просто почитать, оказывали на меня какое-то экстатическое воздействие. Они пронизывали меня насквозь, как током – от любых строчек, написанных им, я испытывала ощущения безумного, неземного счастья… подобное со мной случалось впоследствии – я нисколько не преувеличиваю! – разве что при оргазме – и, признаться честно, возможностью такого сравнения я тоже обязана ему.
Рассмейтесь, смехачи! знайте же, незнайки! хотите и не хотите, нехочухи!
Может быть, всё это так и продолжалось или закончилось бы, не начавшись, если б тем дождливым летом в один из своих теперь уже весьма частых визитов он не предложил мне вместе отметить праздник города (справляемый всеми "в один и тот же час, в один и тот же день", то есть ежегодно, и конечно, что называется, широко, то есть, по сути, даже бессмысленно и беспощадно); до этого я была, как все говорят, на дне города (наверно, "На дне", как у Горького!) только один раз в детстве да регулярно перепечатывала славословно-тошнотворные отчёты на первых полосах и неизменные сопутствующие криминальные сводки "на задворках"…
С одной стороны, естественно, ничего хорошего из этого празднования не вышло, и надо было бы сразу воспринять это как некий знак, но с другой… Незадолго до массовых торжеств начался жуткий ливень, зонтов не было, мы промокли, и в итоге поехали к нему, к ним, на квартиру. С нами ещё моя подруга и его друг, да тоже не простой: герой нескольких его произведений, личность полная артистизма, но, наверное, в обиходе уже несколько чрезмерного…
Мы пили пиво, водку, потом сидр, рассматривали книги и рукописи, валявшиеся по всей пустоватой квартирке в самых неожиданных местах… Вдруг между подругой (что называется целеустремлённой – вечно строящей планы бегства из провинции и подначивающей и меня) и пьяным другом, прежде, чем он сделался совсем невменяем, случился некий конфликт на почве размышлений о том, спасёт ли красота мир, а именно: женская. Позиция Логинова по этому вопросу пришлась не по душе моей похожей на Анжелину Джоли Арине, и она психанула, ушла в душную ночь под проливным дождём. А я осталась. И оставалась четыре месяца, и пытаюсь – после всего, что было – оставаться по сей день…
* * *
Мучительные вздохи раздавались слева от меня, из-за большого куста бузины; кровавые её ягоды в наступающей темноте выглядели жутко и зловеще. Попытавшись хоть немного унять дрожь в ногах, я поразмыслила, что кому-то, вероятно, требуется помощь, и, может быть, ничего страшного не произойдёт, если я просто посмотрю, в чём дело. Осторожно, стараясь не шуметь, я пролезла через колючие ветки…
Я ожидала увидеть всё, что угодно, но только не то, что предстало моему взору: к толстенному стволу дерева грубой верёвкой была крепко привязана девушка, совершенно голая! Услышав меня, она постаралась высвободиться и пыталась закричать, но вырывался лишь сдавленный стон, потому что рот её был залеплен скотчем.