Болеслав Лесьмян (1877–1937) – великий, а для многих ценителей – величайший польский поэт, в чьем творчестве утонченный интеллектуализм соединяется с почти первобытной стихийностью чувства. Книга включает как ранее публиковавшиеся, так и новые переводы Г. Зельдовича и представляет итог его более чем пятнадцатилетней работы.
Болеслав Лесьмян
Запоздалое признание
© Г. Зельдович
© Издательство "Водолей"
Роза
Он пурпурные маки
Бросил в дорожной пыли.
Сон я – где были знаки -
Вспомнить уже не в силе.Были уста – твоими?
Моими ли – ладони?
Месяц вверху – все зримей,
Сад пустой – все бездонней.Дни – тягучей обоза,
Ночью – в озере таю…
Когда цветешь ты, роза?
"Вовсе не зацветаю…""Вовсе не зацветаю…"
Ты ли мне молвишь, роза?
Слово жадно хватаю,
Дни – тягучей обоза…
Глухонемая
Есть в деревне у нас эта странная девка -
Не умеет сказать, не умеет услышать,
А в очах – небеса и лихая запевка.
Забрела к нам в село, как безродная пришать.Я не ведал, как звать, – и кому она снится:
Из таких из людей, что лишь смерть позовет их;
Если б я был той смертью, нашел был в немотах
Ту струну, на которой – Господня десница.И казалось – когда б средь веков златоперых
Ей во грудь земляным я ударил бы комом,
Отголосок в долинах катился бы грёмом,
Тормоша лебедей на сонливых озерах!Есть в деревне у нас очень бледная речка.
Возле речки столкнулся с рыбачившим дедом
И, спросив, как зовется, услышал словечко:
"Не зовется никак то, чей путь нам неведом!Называли – Тикуша, порою – Могила;
Называли Далекой и кликали Близкой;
А поживши, я знаю, что, сколько ни рыскай,
Все, что ищешь, дремота давно поглотила!.."И бывают в деревне вечерние зори,
Когда мир превращается в сон о сновидце
И рождаются в душах багровые мори,
Вместе с памятью всех не сумевших явиться.И однажды под вечер глухая-немая -
И с душою не больше соловьего тельца, -
Словно лира, которой не дали владельца,
Шла к бегучей водице, чему-то внимая.И стояла, как будто бы кто-то покликал,
И косу, будто бредень, спускала в глубины,
И хотела поймать этот сон голубиный,
Что ее голоском – под водою курлыкал!И вода для смелячки была как зерцало,
И свой образ линялый мечтался – уловом,
И надеялась – он, обладающий словом,
Нам поведает все, что она не сказала!И тряхнулась она. И своей позолочью
Притемненная вечность светла без исходу…
Не своя и ничья, между светом и ночью
Безымянно глядит в безымянную воду…
У моря
Рыбаки, оробев перед бурей грядущей,
И понявши все то, что понятно на свете,
Вперекор глубине – бездоходные сети
Распинают шатром над иссохшею пущей."Только олух живет недопевком прилива,
Богатеет сбогата, нищеет изнища;
Ну а мы понимаем, что жизнь двуречива,
Мы умеем из неводов – делать жилища!Бесполезен шатер! Но над миром стожалым
Его грива развеяна так долгополо,
Что тоскливому веку не будет измола!" -
Поясняет бахвал молчаливым бахвалам…Отрекшись от себя, отрекшись от былого,
Из своей чужедальности в тутошность вчужен
Каждый прежний ловец золотого улова,
И ныряльщик во тьму, и покрадчик жемчужин!И ничто их не тешит: им видеть не надо
Беломлечную чайку, моллюска-багрянку;
И раздувшийся парус для них не отрада,
И подобно их время улитке-подранку.Проползает оно в распотешном величье,
Где прозрачнее тени, ажурнее ветки.
А заслыша вопрос, как же звались их предки, -
Вместо отзыва щерят колючки уличьи.Но в ночи никому не чинится обиды,
Отворится родник, среди дня незнакомый, -
И срываются с губ, зацелованных дремой,
Жемчуга-шепотки, янтари-полувзрыды.И в такую-то ночь им не будет пощады,
И выходят их мучить их души егозьи -
И сновидят себя, как подводные гады,
Что бывают собой только в собственной грезе.
Баллада о заносчивом рыцаре
Чуждый спеси, чуждый злобе,
Рыцарь спит в дубовом гробе.К дреме вечной и порожней -
Он улегся поулежней.А любовница младая
Муслит четки, причитая:"Мне гадать не стало мочи,
Как ты там проводишь ночи!…Разлучила домовина
То, что было двуедино.Эти руки, эти губы
Ныне страшны, а не любы!И боюсь тебя позвать я,
Шелестнуть подолом платья!Не делю с тобою ложа,
На себя я не похожа -И натуживаю тело,
Чтоб тебя оно хотело!И живу теперь на свете
Я с мечтою – кануть в нети!"Он решил, что в том измена,
И глаголет ей из тлена:"Зачервивел я глазами,
Но лежу я не во сраме!Принекчемившись к никчемью,
Не стыжусь я – что под земью!Все мне стало посторонне,
Будто Господу на троне!Я таким предался негам,
Что весь мир – моим ночлегом!Здесь ни солнышка, ни сада,
Ни любви твоей не надо!Кровь, пресытясь бесшелестий,
Не нашептывает мести!Где же большее надменье,
Чем у легших под каменья?Спим так тихо, безымянно:
Ни искуса, ни обмана.С губ, распяленных бездонно,
Не сорвется даже стона!Тут спознался я с соседом -
Тленье ест его изъедом.И распаду не переча,
Он во смерти – мой предтеча!Об ужасном, спеклокровом
Не обмолвился ни словом!И ни возгласом, ни взрыдом
Не заискивал обидам!А останкам – хватит силы,
Чтоб завыть со дна могилы!Но однажды мы воспрянем -
Все мы Господу помянем!"И скончавши эти речи,
Замер так же, как предтечи.А любовница младая
Удалилась, причитая…
Пантера
Я не буду рабыней завистливых зорей,
Я не буду поддувщицей солнечным горнам.
Этим зорям на горе и солнцу на горе,
Мой хребет неизменно пятнеется черным!…Порвала бы я солнце на мелкие клочья,
И мой рык – на земле, а молчанье – в зените.
Я тебя стерегу из таких инобытии,
Где мой танец – повсюду, но смерть – в средоточье.Умыкни же меня – я избавлю от порчи.
Я пожру твою жизнь и несчастье впридачу.
Буду чуять ноздрями предсмертные корчи:
Перезлатила мир – и тебя перезлачу!Увенчай меня розами. В тихом уюте
Проводи по дворцу, где резьба и букеты,
Где пурпурным вином пересмехи согреты,
Чтобы хляби житья – расхлебались до сути!Лишь девица одна там давно погрустнела,
Вопрошает у судеб, пытает у мрака…
Вся она – лишь мечта белоснежного тела,
И, объятая сном, дожидается знака!И пока ее горе не сделалось горче,
Ты швырни ее мне, потеплу-погорячу:
Я почую любовей предсмертные корчи,
Когда солнцу златому я противозлачу!Он, меня предназначивший пляскам стокровым,
Дал мне взвивный прыжок, доносящий к загробьям,
Изнатужил мне легкие собственным ревом
И мне выострил клык – своей жажды подобьем!Он рыдает во мне, словно чуя капканы
В густоте моих жил и в костей переплетах!
Он страдает во мне, нанося мои раны,
Что отсчитывал мне на безжалостных счетах!Он со мною теряется в диких трущобах,
Он со мной поджидает скупую удачу,
Мы изгубную жизнь загоняем под обух,
Когда солнцу златому я противозлачу!Тебя Львом ли прозвать в поклонении робком,
Называть ли всесущим тебя Ягуаром -
Но к твоим я пытаюсь причуяться тропкам
И маню духовитого тела распаром!Возжелай же меня кровожадною хотью!
Будет свадебный пир, тебе выкликну клич я!
Ублажу твои когти – расшарпанной плотью,
Упою своей кровью – бессмертные клычья!А потом – изменю, напущу тебе порчи,
Искромсаю всю вечность, как дряхлую клячу, -
Чтобы чуялись Бога предсмертные корчи,
Когда солнцу златому я противозлачу!
Сиди-Нуман
Этот рыцарь, чья слава Багдад облетела,
Знаменитый любовью к лилейной Эмине,
Поминает в сердцах о злосчастной године,
Как нарек себе в жены – неверное тело!И для гнева искал подобающей стати,
И отместкой своей не хотел обомститься,
И, наслушавши пошепты древних заклятий,
Обратил ее – белой младой кобылицей.И еще не поняв своего инотелья,
Накровила глаза, как боец – кулачища,
И так странно волнуют – незнаные зелья,
В луговом ветерке – ей мерещится пища…Так внезапны соблазны, и ярости вспышки,
И кипение в жилах, и захолодь в чреве…
И пустилась в попляски, поскоки, попрыжки -
Но все с тем же изяществом, свойственным деве!И богатая сбруя была златолита;
Умащал ее тело в бальзаме, елее -
И при этом глядел все надменней и злее
На обмашистый хвост и четыре копыта.Любовался на гриву из небыли родом
И на жемчуг зубов, что рассыпан по деснам;
То подкармливать пустится клеверным медом,
То ей розу подносит – в забвенье захлестном.А позднее, дождавшись полдневной минуты,
Когда лоно земное пыланьем подмято,
Он стоптал с себя оторопь, словно бы путы,
И воскликнул: "Аллах!" – и вскочил на бахмата!Он понесся по улицам в гневе великом,
Становясь на скаку все багровей, тигровей.
Свои шпоры топил в набегающей крови
И молчаньем своим – был страшнее, чем рыком!
И все то, что в полете глаза ухватили,
Завертелось, как образы в зеркале вертком,
И настало обличьям, и мордам, и мордкам -
Целой жизни измглеть в золотистом распыле!В том распыле всю память свою пораздергав,
Бился зверь, инобытия ставший добычей,
А ездок познавал в победительном кличе
Тот восторг, что сильней любострастных восторгов!
"Вы, сиявшие златом, кипевшие гневом…"
Вы, сиявшие златом, кипевшие гневом -
Вы теперь только память о смертной истуге,
Хохоток в облаках, щебетанье пичуги,
Непотребные другам, немилые девам.
Для влюбленных вы стали словами обетов,
Для бездельных богов – сторожами юдоли,
Кладовыми сравнений для бедных поэтов,
Для ребенка – детьми, но не знавшими боли.
Вы – цветок-скороцветка для древнего предка,
Для воителя – битва, железо и пламя,
Для сновидца вы в грезе – пустая проредка,
Для меня – целый мир, исчезающий с вами!
А русалки, рожденные в струйчатой ясни,
Сопричаствуют вам, будто собственной басне…
Радуга
Он слышен был, когда в зеленом жите
Он убыстрялся – теплый дождик мая,
А солнце, тучу брызгов пронимая,
Разъяснивало бисерные нити.Ударил в пыль трухлявую на шляхе,
Нырнул в кусты, шурнул по мокрым сучьям,
Прошелся черным по булыжной плахе,
Потом притих, заслушавшись беззвучьем.Он замолкает – и, расцветшей сразу,
Безмерье будет радугой объято,
Она ж прерывиста и клочковата,
Как будто снясь прижмуренному глазу.Все огоньки сбирая с небосвода,
Напоминают призрачные арки,
Что даже в день и радостный и яркий,
Куда ни прячься, ты стоишь у входа.И ты, чью душу пожрала дремота,
Вперясь в безмерье, вслушиваясь в худо,
К зам ирному прошел через ворота,
Что за тобой не заперты покуда.
Конь
Конь мой сивый, некрасивый,
С колтуном заместо гривы,
Люблю твою взмыленную подпружку,
Парного дыханья зеленую юшку.Храп костлявый, да осклабый,
С губой мягче грудей бабы,
Забрось на плечо мне, как доброму другу,
Чтоб шеи упругой я чуял натугу.Ты, печальный, как потемки,
С полосою от постромки,
Возьми меня в дружбу, как взял бы вола ты,
И будь постояльцем облупленной хаты.Дам воды я непременно,
Дам и сахара, и сена,
И кус доброй соли, и свежего хлеба,
И через окошко пригну тебе неба.Ты не супь камыш-бровину,
Ты узнай мою кручину,
А темная темень замрет у порога -
Со мною на пару упрашивай Бога.
Волна
Где-то в море она возрастала глубоко -
И небесного трона искать себе взмыла.
При рожденье своем недоступна для ока,
Тем она исполинней, чем ближе могила.Поначалу проходит в молчанье угрюмом,
Переломится там, где погибла сестрица,
И, зачуяв кончину, клокочет, ярится -
И с посмертным о берег ударится шумом.И, шумя, распадается гибельным снегом -
И свою вспоминаю тревожную душу:
Иль душа моя мчится не этим же бегом?
Не ударит еще раз в знакомую сушу?
Распогодилось
Любо-нелюбо – а все же
Нудит меня проясниться
Вместе с порою погожей,
Радостью золотолицей.Счастью – сиять неохота,
Я же зову его – "Это",
И обоюдностью счета
Нежность моя отогрета.Солнышко на небе ширя,
Вязнет в бахромке ресничьей,
И ни единому в мире
Сердцу – не будет добычей!В травах оно, в косогоре,
В туче и в тучи разрыве;
Шаг я потешно ускорю,
Чтобы шагалось счастливей.В солнце бреду я по горло,
Счастье глотаю во вздроге;
Щеки мне – гибель отерла,
Радостью – пружатся ноги.Рад я и смертным печатям;
Чувствую в солнце весеннем:
Время каким-то начатьям,
Время каким-то везеньям!Верую – шляхом разминным
"Это" – надвинулось тихо,
И от него не уйти нам,
Как не уходим от лиха.Кажется радость неловкой;
Млея и обесприютя,
Я заблудился кочевкой
Между чужих перепутий.Нужно остаться без дому,
Жить ни печалью, ни страстью,
Чтобы тянуться к такому -
Просто ничейному счастью.
Хрычевская баллада
Молотилось об землю – да сухое полено:
Отчекрыжило ногу старичку до колена.Брел зачем-то куда-то непутевым кочевьем
И застыл возле рощи, но спиною к деревьям.И бельмом, но краснявым зазирал старичонка,
– Ой, да-дана, да-дана! – как речьится речонка.Извихнулась из глуби водяная девица,
Да как брызнула в бельма – аж дедуга кривится.Ей хотелось быть нежной, и хотелось быть лютой,
И улыбить улыбкой, и засмучивать смутой!И таращила глазья – изумрудные вспуги, -
Обняла его ноги – стосковалась по друге.Целовала щекотно, целовала взажмурку, -
Ой, да-дана, да-дана! – деревянную чурку!Хохотал он впокатку над поблазницей падкой,
Аж запрыгал по травке, аж пустился присядкой.Аж тряслась бороденка, и подщечья, и губы,
Околачивал чурку об жемчужные зубы!"Отчего ж ты целуешь только эту колоду?
Али брезгуешь плотью, что мне дадена сроду?Убирайся же к черту – бесовская утроба,
Ты, русалочья дохлядь, ручьевая хвороба!Ой, помру я со смеху, а помру – не забуду,
Как мою деревяшку искушаешь ко блуду!"Обхватила объятьем, окрутила, как дзыга:
"Так иди же со мною, ты, дедуля-дедыга!Я тебя полелею на печи из жемчужин,
Подприбойную гальку приготовлю на ужин.Отведу я в хоромы, заживешь ты на славу,
А с губы моей выпьешь поцелуев отраву".За бородку тянула, да за торбу бродяжью
К переглотчивым водам, что залоснились блажью.Не успел оглянуться – волны хлещут, как плети;
Не успел помолиться – перестал быть на свете.Заворочались воды, размешались размешью,
Да и сгинула торба с бороденкой и плешью!Лишь чурбак перехожий – деревянная рана -
Победительно выплыл – ой, да-дана, да-дана!Мог поплыть себе прямо, мог податься не прямо,
От калечья свободный и отмытый от срама!И хорошей дороги заискал он повсюдно,
Будто судна отломок, убежавший от судна.Отогрел на припеке – да свою мосолыжку,
На своем отраженье затевал перепрыжку.И не мог надивиться своему поособью -
И – да-дана, да-дана! – бултыхнулся к загробью.
Свидрига и Мидрига
Не гарцуй, лихая лошадь, на дыбках не прыгай -
Пляшут пьяница Свидрига – с пьяницей Мидригой.Пусть от боли под цепами зернышки не скачут -
По лужайке запивохи пятками кулачат.Окрутила на припеке бледная Полдница,
Чтоб Свидриги и Мидриги пляской насладиться.Зазирала в очи нежно, словно бы в кормушку.
"Порешите меж собою – кто возьмет подружку?""Это мне, – сказал Свидрига, – грудь белее лилий!"
"Это мне, – шипит Мидрига, – а не то – могиле!"Хвать – один ее ладошку, и другой – ладошку.
"Мы разделим полюбовно девицу-немножку!"А она в лицо смеется, но совсем неслышно.
А она в уста им дышит, но совсем бездышно.Разнялась на половинки – радостной прибавой -
И сестрицами предстала – левою и правой."Нынче каждому вдосытку – собственный отломок!
Нынче с каждым потанцуешь до глухих потемок!Ты одна – руки четыре, и четыре ляжки!
Наповал увеселимся с этакой милашки!"Исподлобясь перед пляской, ровно перед дракой,
Задали переполоху с девкой обоякой!Скачут наперезадорку, кто кого почище.
Серы пыльные подметки, серы голенища.Вот закрутка, перекрутка и опять закрутка:
Чабрецу, тимьяну жутко – и ромашкам жутко!Тот орал: "А ну-ка, сдохни!" – а другой: "В порядке!"
Это пляска до улежки, пляска до покатки!Так умаяли девицу в диком поединке,
Что погибли в одноразье обе половинки."Закопаем на погосте мы и ту, и эту:
Вместе прыгали по свету – и уйдут со свету.Закопаем на погосте – и приветец девке:
Будет правке – отходная, отходная – левке".Ей одна была могила, но два разных гроба.
Эхом охнула округа – заплясали оба!Оба сыты, оба пляшут, да с разгульной страстью,
То и дело разеваясь незабитой пастью.Скачут, будто захотели вырыгнуть погадку, -
На присядку, на закрутку, снова на присядку!Даже смерть пошла поскоком в пляске двоегробой,
Даже старое кладбище екает утробой!Безначальным, бесконечным проносились кругом,
Аж подземные глубины гукали под лугом!В голове Свидримидриги мутно от усилья,
Словно вихрем нашвырнуло на ветрячьи крылья!И повыдуло им память с первого повева,
Где на белом свете право, где на свете лево, -И в каком гробу какие скачут полмолодки,
И кому какие милы для любовной сходки.Так перхает в очи тьмою вихорь-торопыга,
Что не знают, кто Свидрига, кто из них Мидрига.Отворяется им смерти черная хорома:
"Будет вам по домовине, будете как дома!Вон таращится загробье глазом, ровно зевом:
Для тебя, Свидрига, – правым, для Мидриги – левым!"И попадав на коленки, заплясали живо
На коленках, на коленках – прямо у обрыва.А потом – на четвереньках, а потом – на пузе,
Дружка дружку обнимая, а потом валтузя.И свихрились в домовины, как ненужный сметок,
Да блеснули из пучины высверком подметок!
Вишня
Как-то вишню в саду у владыки
Озарили закатные блики -
И узрел ее, полную жаром,
И поддался погибельным чарам.