Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!"Поклоняются люди и птицам,
Поклоняются звезд вереницам -
Я в тебя буду веровать свято,
Вишня, вишня! Сестрица заката!"Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!"Пронижи мне, о зорькая зорька,
Мою душу, где буйно и горько…
Здесь во саде – затишья затишней…"
И устами тянулся за вишней.Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!И тянулся он к скорби заклятой,
Каменел он, безумьем объятый,
И не знал, что не дни и недели,
А столетья над ним пролетели.Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!Обрела через то целованье
Вишня присное существованье
И, в укроме из листьев блистая,
Пламенела, навек молодая.Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!Расточился он облачком мрака,
По себе не оставив ни знака, -
Лишь уста, что ее целовали,
В безмятежном саду вековали.Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!И ей песенку пели из ночи:
"Чтобы грезить, нам надобны очи,
Но какой бы ни жили судьбою,
Мы навеки пребудем с тобою".Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!Шли девицы, юны и пригожи,
И дивились, к чему и почто же.
"Бы, уста, если жаждой томимы, -
Разве вас напоить не могли мы?"Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!"А могли б не одной вы девице
Дать любовь, без которой крушится!
Что за хворь прикрутила вас путой
К этой вишне, от сока раздутой?"Ах, горю я и стражду
Не про чью-то про жажду!
Пила
Ходит по лесу губница, тонкая, как пилы,
Да молодчиков чарует чарами могилы.Углядела паренечка где-то средь долины:
"Тебя алчу, сон единый – диный-мой-единый!Припасла я поцелуев для моей голубы,
Будут блески, недоблески – и стальные зубы!Зачаруйся, как посмотришь на мою улыбку,
Обоснись моими снами – снами невпросыпку!Ляг в ромашки головою, головою в маки,
Ляг со мной на знойном зное – и в лесном полмраке!""Загорятся мои ласки огненным раскалом,
Поцелую поцелуем свеку небывалым!Отпихну я всех молодок, что в моей во власти, -
От любви они слезятся, словно от напасти.Мне примериться бы плотью к этой новой плоти,
Запурпуриться губою для кровавой хоти!Чтобы нам с тобой друг дружку не любить по-разну,
Я на зубьях, я на зубьях трепетом увязну!"Скрежетнула упоенно, разострила зубки:
"Это – счастье, это счастье – слаще лесорубки!"А над ними золотисто вербы зашептали -
Да зазнал прикосновенья распаленной стали.Что уже отцеловала – пилит вполовину:
"Много душ для замогилья из тебя я выну!"Разлобзала, раскромсала, хохотнула с прыском:
"Вам счастливого посмертья, крохоткам-огрызкам!"А потом в чужие страны зашвырялась плотью:
"Нынче Боженька рачитель смертному ошметью!"Те собраться бы хотели в преждебывшем теле,
Да узнать один другого больше не умели.Поначалу из пылищи заморгало веко -
Было то морганье века, но не человека!Голова, что ищет шею, катит вдоль запруды,
Словно тыква на базаре выпала из груды.Горлом, что ему досталось, яр отъемно дышит,
Ухом, вздернутым на ветку, верба что-то слышит!Пара глаз, лишенных блеска, тухнут поедину:
Тот вкатился в муравейню, этот – в паутину.Та нога пошла присядкой у лесных закраин,
А вторая в чистом поле ходит, как хозяин.А рука, что над дорогой в пустоту воздета,
На прощание кому-то машет без ответа!
Зеленый жбан
То не паладины – трупы средь равнины!
Трупы средь равнины – это паладины!
Не для них – напев ручьевый,
Сторонятся их дубровы,
Мчится к ним, искря подковы,
Только вихрь единый.Булькает снежница – и весна стучится.
Трупы из халупы видела девица -
И выносит ниоткуда
Жбан зеленый, где остуда
На горючее на худо,
Что спекает лица.Стопы мои босы, да сверкают косы -
Золотоволосы ваши водоносы.
Ради горечи соленой,
Вкусом смерти разъязвленной,
От рассвета в жбан зеленый
Собирала росы.Воду выпьем все мы – но пребудем немы,
Мы в крапивах сивых никому не вемы.
Нам теперь землица – ровней,
Так безгрешней и бескровней,
Но хотим дознаться, что в ней,
И дознаться – где мы.Молвят паладины: наш трофей единый -
Смертные тишины – да твои помины.
А когда собьешь нам сани
Для навечных зимований -
Положи нам на кургане
Венчик из калины.А всего смятенней в сутолоке теней,
Кто во мраке маки клал мне на колени.
Пусть насытится прохладой,
Снова, снова станет младый,
На меня гладит с отрадой
Из-под смертной сени!Не переупрямить лет глухую заметь,
Уж давно бы в гробы – и пора доямить!
Помню, маки мне пылали,
А была ты, не была ли,
По тебе мои печали -
Это уж не в память!У небес ланиты ливнями омыты,
В травах и в муравах жбан лежит разбитый,
А среди осколков глины
Почивают паладины,
И летит к ним ветр единый,
Пылью перевитый!
Смерти
Смерти проходят в солнечном звоне,
Дружно проходят, ладонь в ладони.– Выбери в нашей несметной силе,
Кто же тебя поведет к могиле.Выбрал не ту, что в охре спесивой:
После могила пойдет крапивой.Выбрал не ту, что в парчовом платье:
Хлопотно будет эдак сверкать ей.Выбрал он третью, пускай бобылиха,
Но зато – тиха, зато – без пыха.Оттого я тебя предпочел им,
Что, боговитая, ходишь долом.Жаль мне, жаль улетающей птицы,
Я умру, чтобы следом пуститься.А бледна ты, как лучик предзимний, -
Ты откуда и кто ты, скажи мне.Обочь мира живу я, далеко,
Ну а имени нет, кроме ока.Ничего-то в нем нет, кроме ночи, -
Знала, какие ты любишь очи.Гибель ты выбрал, какая впору,
Только не сам погибнешь от мору.Гибель выбрал еще не себе ты,
Но ты запомнишь мои приметы.Я иду к твоей маме, что в хате
С улыбкой ждет своего дитяти.
Безлюдная баллада
Недоступна, неходима, вчуже к миру человечью,
Луговина изумрудом расцветала к бесконечью;
Ручеек по новым травам, что ни год, искрился снова,
А за травами гвоздики перекрапились вишнево.
Там сверчок, росой раздутый, гнал слюну из темной пасти,
Заусенились на солнце одуванчиковы снасти;
А дыханье луговины – прямо в солнце жаром пышет,
И никто там не нашелся, кто увидит, кто услышит.Где же губы, где же груди,
Где сама я в этом чуде?
Что ж цветы легли для муки -
Под несбывшиеся руки?И когда забожествело в закуте под беленою,
Полудымка-полудева поплыла тогда по зною;
Было слышно, как терзалась, чтоб себя явить безлюдью -
Косами прозолотиться, пробелеться юной грудью;
Как в борьбе одолевала мука сдышанного лона;
Сил навеки не хватило – и почила неявленно!
Только место, где была бы, продолжалось и шумело -
И пустоты звали душу, ароматы звали тело.Где же губы, где же груди,
Где сама я в этом чуде?
Что ж цветы легли для муки -
Под несбывшиеся руки?И на шорох незнакомый насекомые да зелья
По следам сбежались к месту небывалого веселья;
И ловящий тени теней, там паук раскинул сетью,
Буки радостно трубили нас исполнившейся нетью,
Жук дудел ей погребально, пел сверчок ей величально,
А цветы венком сплетались, но печально, ах, печально!
На полуденное действо и живых, и мертвых тянет -
Кроме той, что стать могла бы, но не стала и не станет!Где же губы, где же груди,
Где сама я в этом чуде?
Что ж цветы легли для муки -
Под несбывшиеся руки?
Ухажер
Он лежит на возке, приторочен супоней,
Как недвижный цветок на подвижной ладони;
Омерзенье прохожих, голота в голоте,
Он прилежный невольник у собственной плоти;
Он вращает рычаг – и из слякоти-сыри
Прямо к небу взывает на грохотной лире.
Колесит над канавой, вонючей канавой,
Где размылились контуры тучи слюнявой, -
Колесит в подворотню к той девке-присухе,
Перед коей из рвани он вырвется в духе -
И приветит царевну своих упований,
И когтистые клешни протянет из рвани.
"Как люблю бахрому этой мызганой юбки,
И дыханье твое, и снежистые зубки!
Меня возит тоска, эта старая лошадь.
Не строптива она, чтоб тебя исполошить;
И я знаю, что горем та лошадь жереба,
Но тебе поклоняться я буду до гроба!
Обними же покрепче – урода в коляске!
И прими мои страсти, прими мои ласки!
Подселяйся бесстыже к чужому бездомью,
Оскоромь свои губки безногой скоромью!"Молодица отпрянет,
А калечище тянет:
"Если стался уродец – люби поневоле:
Для тебя – наболевшие эти мозоли,
Для тебя – этот жар в прогорелом кострище,
Для тебя – недожевок прикинулся пищей!
Отыщи красоту в этой поползи рачьей,
Будь незряча, как мертвый, мертва, как незрячий!
Я обрубком вихнусь непотребно и грязно,
Меньше тела в калеке, да больше – соблазна!
Будет ласка моя всех других многогрешней,
Будут губы черешневей сладкой черешни!"
Молодица отпрянет,
А калечище тянет:
"Полетит за тобою любовь полулюдка,
Как летит за горбатым издевка-баутка!
Или этому жару, и муке, и дрожам
Не заполнить пустот, что зовутся безножьем?
Если б раз на веку в этой жизни короткой
Мне ударить во прах молодецкой подметкой,
Угнести этот прах молодецким угнетом!
Но спешу к бесконечью! Спешу я к темнотам!
Ибо – лишь темноте мои рубища любы,
Ибо – где-то есть руки, и где-то есть губы -
И отыщут меня, как бесценный запряток,
Обцелуют от лба до несбывшихся пяток.
Докачусь я туда на возке разудалом,
Где я нужен червям и потребен шакалам!"Молодица отпрянет,
Красотою изранит -
И калеке обрыдло, что было посладку,
И калека завертит свою рукоятку,
И отъедет куда-то, в темноты, в пустоты -
Ради новой потехи и новой работы:
Всех на свете шумнее и всех бестолковей -
В бесконечные поиски вечных любовей!
Сапожничек
Луна нежнится через хмарь,
Крючком цепляя дымоходы;
Привстал на цыпочки фонарь
И загляделся в огороды.
Шкандыба, полторы ноги,
Блажной сапожник беззаплатный,
Тачает Богу сапоги,
Тому, чье имя – Необъятный.Да будет лад и прок
Явившему воочью
Такой большой сапог
Такой чудесной ночью!В обитель синюю Твою,
Ты, сущий в тучах, сущий в росах,
Подарок щедрый отдаю,
Тебе для ног твоих для босых!
Пускай известье разнесут
По неба радостной светлице,
Что где сапожничек родится,
Там Бог на славу приобут!Да будет лад и прок
Явившему воочью
Такой большой сапог
Такой чудесной ночью!Ты знал – дороженька долга -
И дал житья на всю дорогу.
Прости, что кроме сапога
Мне нечего оставить Богу.
В моем шитье – одно шитье,
И шью, покуда станет силы!
В моем житье – одно житье,
Так доживем же до могилы!Да будет лад и прок
Явившему воочью
Такой большой сапог
Такой чудесной ночью!
Горбач
Горбач помирает не втуне,
Предосенье горем калеча.
И жизнь у него – из горбуний,
И смерть у него – горбоплеча.В дороге, где хмарей заплеты,
Он понял чудную примету:
Всего-то и вышло работы -
С горбиной таскаться по свету.Горбом и плясал он, и клянчил,
И думал над старью и новью,
Его на спине своей нянчил
И собственной выпоил кровью.Покорная тянется шея
Ко смерти под самую руку…
Лишь горб, нагорбев и болышея,
Живет, набирается туку.На время упитанной туши
Верблюда он пережил в мире;
Тому – все темнее и глуше,
Другому – небесные шири.И горб на останки верблюда
Грозится своею колодой:
"Вставай, долежишься до худа,
С моею поспорив породой!Иль доброй те надобно порки?
Иль в дреме затерпнули ноги?
Иль брал ты меня на закорки,
Чтоб сбиться на полудороге?Чего ж утыкаешься в тени?
Спины твоей тесны тесноты.
Спросил бы тебя, телепеня,
Куда меня двинешь еще ты!"
Рука
Искорежась от мук пересохшей мочагой,
Это тело мое побиралось под дверью,
А рука между тем сумасшедшею тягой
Вширь и вверх безобразилась, прямо к безмерью.
Покривясь от жары, без гроша на ладони,
Все росла и суставы мозжила, как пробку,
И дышала весельем, подобно подгребку,
Что мечтает о море в убогом затоне.Руку, бескрайнюю руку
Надо сложить бы в щепоть!
Муку, бескрайнюю муку
Надо молитвой сбороть!Мы, с безмерной ладонью, укрывшей от худа,
Непонятно чьи облики застящей зренью, -
Из какого ж далекого мы ниоткуда,
Если тень ее падает пальмовой тенью!
И бежит ее дрема, и девичьи груди
Никогда не спокоятся в этом затире;
Увидав ее, жмутся прохожие люди,
Ибо сколько ни кинешь – ладонь эта шире!Руку, бескрайнюю руку
Надо сложить бы в щепоть!
Муку, бескрайнюю муку
Надо молитвой сбороть!Наболевших костей перепрыгнув границы,
Превзошла мою душу, и совесть, и ложе,
И боюсь, что лицом я смогу в ней укрыться
И, укрывшись, на свет не выглядывать Божий!
Но и перекреститься – крещусь я со страхом,
Ибо так же безмерны крестовные знаки:
На меня стебельковым налягут размахом,
А ужасный остаток – мятется во мраке!Руку, бескрайнюю руку
Надо сложить бы в щепоть!
Муку, бескрайнюю муку
Надо молитвой сбороть!
Солдат
Вернулся служивый, да только без славы -
Не слишком-то бравый и очень костлявый.К ядру приласкался ногою и боком -
И нынче вышагивал только поскоком.Стал горя шутом, попрыгушкой недоли
И тем потешал, что кривился от боли.Смешил своих жалоб затопом-захлопом
И мучинских мук неожиданным встрепом.Причухал домой он – и слышит с порога:
"Пахать или сеять – зачем колченога?"Дотрюхал до кума, что в церкви звонарил,
Но тот не признал и дубиной ошпарил.Явился к милаше – а та употела,
Когда греготала с ядреного тела!"Ты, знать, свой умишко на войнах повыжег.
Тебя – четвертина, а три – передрыжек!Так мне ли поспеть за твоим недоплясом?
И мне ли прижаться полуночным часом?Уж больно прыглив ты прямохонько к небу!
Ступай, и не лайся, и ласок не требуй!"Пошел к изваянью у самой дороги:
"О Боже сосновый, о Господи строгий!Кто высек тебя, того имя забвенно, -
Но он пожалел красоты и полена.С увечным коленом, с твоим кривоножьем,
Тебе не ходить, а скакать бездорожьем.Такой ты бестелый, такой худобокий,
Что будешь мне пара в моем перескоке".И долу ниспрянуло тело Христово;
Кто вытесал Бога – тесал безголово!Ладони – две левых, а ноги – две правых;
Когда зашагал, продырявилось в травах."Не буду сосниной от века до века,
Пойду через вечность, пускай и калека.Пойдем неразлучно – одна нам дорога -
Чуток человека и крошечка Бога.Поделимся мукой – поделимся в муке! -
Обоих людские скостлявили руки.Мы братски разделим по малости смеха,
Кто первым зальется – тому и потеха.Опрусь я на тело, а ты на соснину,
Меня ты не минешь, тебя я не мину!"С ладонью в ладони, пустились в дорогу,
Суча перепрыжливо ногу об ногу.И вечных времен проходили толику,
Какой не измерить ни таку, ни тику.Минуло все то, что бывает минучим, -
С беспольем, бескровьем, безлесьем, беззвучьем.И буря настала, и тьма без оконца,
И страшная явь истребленного солнца.И кто это бродит среди снеговея,
Вовсю человечась, вовсю божествея?Два Божьих шкандыбы, счекрыженных брата,
Культяпают как-то, совсем не куда-то!Один без заботы, второй без испуга -
Волочатся двое влюбленных друг в друга.Своей хромоты было каждому мало:
Никто не дознается, что там хромало.Скакали поскоком на всяку потребу -
Покуда в конце не допрыгали к небу!
Три розы
Залязгало ржавью в соседнем колодце.
Уснула жара на цветах среди сада,
Из зелени ветхо сереет ограда,
И яркого блеска сучкам достается;
Плеснулось об воду в соседнем колодце.Посмотрим, как плавает облако в небе,
Как ветки лучами захвачены в скобы;
Пускай наши души смыкаются, чтобы
Тела обретали возжажданный жребий.
Посмотрим, как плавает облако в небе.Там розы, там птицы, две жарких души там,
И два этих тела, укрытых, весенних,
И собранность солнца в разбросанных тенях,
С покоем внезапным, тревогой прошитым.
Там розы, там птицы, две жарких души там.А если еще, не душа и не тело,
Отыщется в садике роза и третья,
Чей пурпур прордеется через столетья,
То значит, еще одна роза нас грела -
Та роза, что нам не душа и не тело!
Година безбытья
Наступает година безбытья, бесцветья,
И как бабочки осенью, вымрут девчонки,
И сама я бледнею, прижавшись к сторонке,
И все меньше меня, и должна умереть я!Полюби мою гибель и роскошь распада,
Эту морось, что шепчет моими устами,
Верь в мое торжество, в неоторванность взгляда -
Даже если ослепнет в засыпанной яме.И склонялся к ладошкам, потраченным гнилью,
И к зеницам ее, изнебывшим во хлуде,
Всей душой природнился к ее замогилью
И искал в замогилье горячие груди.Для чего же мой жар – и уста для чего же?
Иль не душны тебе мимобытья захлесты?
Перейми мою страсть, перейми мои дрожи,
О воспрянь же ко мне из могильной коросты!Я любви предаюсь! Я покорствую чуду,
Я навстречу объятьям объятья раскину!
И чем жарче твой жар, тем быстрей изнебуду,
И чем ближе уста, тем бесследней загину.
Вечером
Не в пору было, не в пору:
Потемки крались по бору.
Дневной испарился жар,
Роса родилась из хмари,
И мраком дымились яр,
Калина – в яре.Не с юга пришла, не с юга
Та темень – проклятье луга.
А холод нагнал тоску
На снулые ароматы -
Ладонь к моему виску
Погреть несла ты.Кто дорог, лишь тот, кто дорог,
Поможет глядеть на морок.
Затерянных где-то нив
Не соединит заклятье,
Ни ужас, ни боль, ни срыв,
Но лишь – объятье!
"В душу мне снежи, снежи…"
В душу мне снежи, снежи,
Грудь, целованная мною!
Доснежись до той межи,
Где почин – дневному зною!Ты гори во мне, гори,
Рук ласкающих поглажка -
Чтоб до самой до зари
Было счастливо и тяжко!