- Ну что, – сказал после длительной паузы следователь, докурив еще одну сигарету, и тщательное раскрошив окурок в пепельнице, – додумались до чего-то?
- Да, – ответил он следователю, – я вспомнил еще об одном счастливом моменте, который испытал очень давно, лет, наверное, двадцать назад, когда, проходя в маленьком городке (мы жили там вместе с женой и дочкой) мимо детского сада, я вдруг увидел в группе детей необыкновенно красивую девочку с бантом на голове, и неожиданно взмолился Богу (в которого, кстати, тогда не верил), чтобы это была именно моя дочь! Не знаю, почему я этого захотел, быть может, из-за череды несчастливых дней, обрушившихся на меня в последнее время, но если бы все оказалось иначе, если бы это была не моя дочка, я бы, несомненно, умер на месте!
- И ваш Бог помог вам?
- Да, мой Бог помог мне, потому что в следующее мгновение девочка побежала мне навстречу, расставив в стороны руки, и я понял, что это действительно моя дочь.
- И испытали нечто, похожее на счастье?
- Да, и испытал нечто, похожее на счастье. Собственно, это и было самое настоящее счастье, такое полное и глубокое, что оно, кажется, переполнило меня до краев, и я даже, признаюсь, заплакал, на мгновение перестав что-либо видеть вокруг. Я прижимал к себе девочку с бантом на голове, и плакал, как последний дурак, а воспитательница детского сада, смотревшая на меня издали, думала, очевидно, что я пьян, или вообще сошел с ума.
- Да, – сказал следователь после паузы, нервно теребя руки, и не поднимая на него глаз, – вам можно только позавидовать, у меня таких моментов в жизни не было.
- Это ничего, – ответил он следователю, – сегодня нет, а завтра обязательно будет. В жизни всегда случается что-то хорошее, и у вас наверняка еще все наладится, вот увидите!
- Нет, – нервно ответил следователь, – не думаю, что наладится. Слишком много работы, и слишком много подследственных, в том числе и таких, как вы, которым приходится лезть в самую душу. Нет времени ни на семью, ни на детей, а не то, что на самое обыкновенное счастье, или как вы там его называете?
- Я бы тоже не стал говорить о том, что это счастье: увидеть в киоске свою только что изданную заветную книжку, или прижимать к себе девочку с бантом на голове, за минуту до этого моля Бога о том, чтобы это была именно она, а не кто-то другой!
- Вы считаете, что то и другое не счастье, но что же тогда, черт побери?
- Скорее нечаянная радость, так будет вернее. Нечаянная радость, которую не ждешь, и которая, тем не менее, приходит к тебе, и наполняет душу восторгом и ликованием.
- Нечаянная радость? Вот еще не было печали, так вы взяли, и подкинули мне это словечко! – рассердился следователь. – А где же тогда счастье, черт побери?!
- А его, возможно, вообще не существует в природе, – ответил он чиновнику с золотыми погонами. – Есть лишь моменты нечаянной радости, которых совсем немного, и которые помогают, тем не менее, человеку держаться на плаву, как бы ему не было плохо. А счастья, возможно, вообще нет в природе, оно, возможно, категория философская, и существует лишь, как идеал, который в принципе недостижим, но к которому, разумеется, надо тянуться!
- А как же тогда все разговоры о счастье, – страшно разнервничался следователь, и даже, привстав, стал ходить взад и вперед по камере, – как же тогда все разговоры о нем, если вы утверждаете, что есть лишь моменты нечаянной радости, а счастья не существует в помине?
- Я не утверждаю за всех остальных, я говорю лишь о себе. Было бы большим нахальством в моем положении говорить обо всех остальных.
- Да, – внезапно успокоился следователь, – что правда, то правда, ваше положение незавидное! Я, если честно, хотел вам помочь докопаться до самой сути.
Ища хоть какую-то зацепку, но теперь, когда вы отказываетесь от собственного счастья, я даже и не знаю, с чем мне идти к начальству!
- Я не отказываюсь от своего счастья, – постарался успокоить он следователя, – я просто говорю, что у меня, возможно, были моменты нечаянной радости, как и у многих других, и навряд-ли это можно назвать счастьем. Скажите, а что, мое положение действительно такое серьезное?
- Более чем, – рявкнул неожиданно следователь, и даже стукнул кулаком по столу, – более чем! Если говорить честно, то оно вообще безнадежно, и ваше запирательство в данном случае только лишь отягощает вашу вину!
- Вы хотите, чтобы я вам врал?
- Нет-нет, – сразу же смягчился следователь, – мне врать не надо. Я ведь не такой, как другие, не ломаю пальцы, и не грожусь изнасиловать ваших родственников: прямо здесь, в тюремной камере, на ваших глазах. Другие сплошь и рядом грозятся, а я пытаюсь работать гуманно, хоть вы и не знаете, чего мне это стоит!
- Я знаю, – ответил он следователю, – я ведь писатель.
- Да ничего вы вообще не знаете, и не понимаете в жизни, – презрительно скривился следователь, изучающее глядя на него сверху вниз, – ничего вы вообще не знаете и не понимаете в жизни, хоть и тщитесь доказать нам какую-то истину. Вы думаете, я не читал всех ваших дешевых книжек, в том числе и ту, что вы увидели в газетном киоске? Да читал я их всех, как облупленных, в том числе и ваши самиздатовские творения, от первой страницы и до последней, и знаю обо всем, что вы думаете!
- Приятно встретить в этих стенах своего читателя.
- Не ерничайте, пожалуйста, – скривил губы следователь, – не ерничайте, прошу вас! И не переходите, прошу вас, рамок приличия! Все же здесь я следователь, а не вы, и именно я волен решать, когда вам можно отвечать, а когда нельзя!
- Простите меня, – ответил он, – я сказал не подумав, прошу не записывать это в протокол.
- Да я вообще не веду никаких протоколов, – опять почему-то засуетился и закричал на него следователь. – Вы что, видели здесь какие-нибудь протоколы, или стенографистку, которая бы делала соответствующие записи? Я с вами беседую о душе и о счастье, будь оно трижды неладно, а вы мне намекаете на протоколы! Вы видели где-нибудь, чтобы в протоколах писали о счастье?
- Нет, честно признаться, не видел!
- Вот то-то и оно, что не видели, – устало опустился на стул следователь, – а раз не видели, то и не надо говорить! А вообще-то, если честно, то я чертовски устал от такого метода допроса. Не мой это метод: говорить о счастье и о душе, но начальство, признаюсь уж, попросило проявить к вам особую гуманность, поскольку вы писатель, и поговорить именно об этих предметах. А поэтому, если не возражаете, давайте продолжим!
- Я всегда к вашим услугам!
- Вот и хорошо. Итак, напрягитесь, пожалуйста, и вспомните еще о двух или трех счастливых моментах из вашей жизни.
- О моментах нечаянной радости?
- Да, о моментах нечаянной радости, хотя меня попросили поговорить с вами не о них, а о счастье!
- Что поделать, я, видимо, не очень счастливый человек! Итак, о моментах. Ну что же, пожалуйста, вот вам один, и тоже, кстати, связанный с литературой.
- Что-то многое у вас в жизни связано с литературой, – недовольно скривился следователь.
- Что поделаешь, я литератор, и это моя жизнь. Большая ее часть, по крайней мере. Итак, вот вам еще один случай: однажды в Ростове Великом, куда я попал после целого ряда передряг и неудач, можно даже сказать, трагичных событий в моей жизни, я шел бесцельно по городу, любуясь великолепием куполов и церквей, и слушая перезвон колоколов, который успокаивал меня и вселял хоть какую-то надежду.
- Вас успокаивает перезвон колоколов?
- Не только меня, но и многих людей, особенно верующих.