Андреа КамиллериСледы на песке
1
Он приоткрыл глаза и тут же зажмурился.
Уже давно с ним такое происходит: не хочется просыпаться, но не потому, что надо досмотреть что-то приятноеприятное снится все реже. А чтобы подольше оставаться в темном, глубоком и теплом колодце сна, на самом дне, где никто не сможет его отыскать.
Но он знал: сон уже ушел. И тогда, не открывая глаз, стал слушать шум моря.
В то утро море слегка шелестело, подобно листве, в мерном ритме, говорящем о спокойствии прибоя. День обещал быть погожим и безветренным.
Комиссар открыл глаза и посмотрел на часы. Семь утра. Приподнялсяи вспомнил, что видел сон, от которого в голове остались лишь разрозненные путаные картинки. Прекрасный предлог, чтобы еще немного потянуть с подъемом. Снова лег и прикрыл глаза, пытаясь восстановить последовательность рассыпавшихся кадров.
Рядом с ним по просторной, поросшей травой пустоши идет женщина; он понимает, что это Ливия, но это не она, хотя и с лицом Ливии: тело чересчур пышное, с необъятными бедрами, так что она с трудом передвигает ноги.
Он и сам ощущает усталость, будто после долгой прогулки, хоть и не помнит, сколько они уже в пути.
Он решается спросить:
Далеко еще?
Уже устал? Даже ребенок не устал бы так быстро! Мы почти пришли.
Голос не такой, как у Ливии: грубый и слишком резкий.
Еще шагов сто, и они оказываются перед распахнутыми коваными воротами. За воротами все та же травянистая пустошь.
Откуда и зачем здесь ворота, если, куда хватает глаз, не видно ни дороги, ни дома? Монтальбано хотел было спросить у женщины, но не стал, чтобы не слышать ее голоса.
Ему кажется нелепым проходить через ворота, которые никуда не ведут, и он делает шаг в сторону, чтобы обойти их.
Нет! восклицает женщина. Что ты делаешь? Это запрещено! Господа могут рассердиться!
Резкий голос оглушил его. Какие еще господа?! Но Монтальбано подчиняется.
Едва они оказываются за воротами, пейзаж преображается: вместо пустошискаковое поле, ипподром с дорожками. Но зрителей нет, трибуны пусты.
И тут он замечает: вместо ботинок на нем сапоги со шпорами, костюм как у заправского жокея, под мышкойхлыст.
Мадонна, да что им от него нужно? Он в жизни не ездил верхом! Может, разок, лет в десять: дядя тогда взял его с собой за город, где
Садись на меня, раздается резкий голос.
Он оборачивается и смотрит на женщину.
Это уже не женщина, а почти что лошадь. Она стоит на четвереньках, но копыта на руках и на ногах не настоящие, а сделаны из кости и надеты наподобие тапочек.
На ней седло и удила.
Садись верхом, ну же! снова говорит женщина.
Он садится; та пускается вскачь, бешеным галопом. Тапатам, тапатам, тапатам
Стой! Стой!
Но та несется все быстрее. Тут он падает, левая нога застревает в стремени, кобыла ржет, нет, хохочет, хохочет, хохочет Наконец кобыла со ржанием встает на дыбы, он выпутывается, и она скачет прочь.
Как ни старайся, больше ничего не вспомнить.
Комиссар открыл глаза, встал, подошел к окну, распахнул ставни.
Первое, что он увидел, была лошадь, неподвижно лежавшая на песке, завалившись на бок.
Сперва он зажмурился. Подумал, что все еще видит сон. Потом понял: лошадь на пескенастоящая.
С чего бы ей подыхать перед домом комиссара? Наверняка, падая, лошадь издала слабое ржание, и этого хватило, чтобы ему пригрезился сон о женщине-кобыле.
Он высунулся в окно, осмотрелся. Ни души. Рыбак, который каждое утро уплывает на лодке, превратился в черную точку на горизонте. На твердом влажном песке ближе к морюследы копыт. Откуда идут, не видно.
А лошадь-то явилась издалека.
Комиссар быстро натянул штаны и рубашку, открыл дверь на веранду и вышел на пляж.
Подошел, пригляделся. Внутри все заклокотало:
Подонки!
Животное было залито кровью, череп проломлен железным прутом, по всему телуследы долгих жестоких побоев. Тут и там зияли глубокие рваные раны. Очевидно, истерзанной лошади удалось вырваться из рук мучителей и она скакала очертя голову, пока не выбилась из сил.
Комиссар был вне себя: казалось, попади ему в руки один из истязателей, того постигла бы та же участь. Он пошел по следу.
Иногда цепочка следов прерывалась и вместо нее на песке виднелись отпечатки колен: бедное обессиленное животное припадало на передние ноги.
Спустя почти три четверти часа он наконец добрался до места истязания.
Песок здесь был истоптан и изрыт, подобно цирковой арене, и испещрен следами ботинок и копыт. Недалеко валялись лопнувшая длинная веревка, на которой держали лошадь, и три железных прута в пятнах засохшей крови. Комиссар попытался сосчитать разные отпечатки ботинок, но это оказалось непростым делом. Он предположил, что в истязании участвовали не более четырех человек. Еще двое стояли в сторонке и, покуривая, наблюдали за происходившим.
Вернувшись домой, комиссар позвонил в участок.
Алё? Это
Катарелла, это Монтальбано.
Ах, синьор комиссар, это вы! Что стряслось, синьор комиссар?
На месте Ауджелло?
Никак нет, еще в отсутствии он.
Если есть Фацио, соедини меня с ним.
Сиюмоментно, синьор комиссар.
Прошло меньше минуты.
Слушаю, комиссар.
Фацио, срочно приезжай ко мне в Маринеллу и захвати с собой Галло и Галлуццо, если они на месте.
Что-то случилось?
Да.
Комиссар оставил входную дверь незапертой и пошел прогуляться вдоль берега моря. Зверское убийство бедного животного всколыхнуло в нем волну глухой ярости. Он снова подошел к лошади. Присел на корточки, чтобы рассмотреть поближе. Ее били даже по брюхунаверное, когда вставала на дыбы. Монтальбано заметил, что одна из подков почти отвалилась. Он лег плашмя и дотянулся до нее рукой. Та держалась на одном гвозде, наполовину выпавшем из копыта. Подъехавшие тем временем Фацио, Галло и Галлуццо вышли на веранду и, увидев комиссара, спустились на пляж. Взглянув на лошадь, они не стали задавать вопросов.
Фацио бросил:
Живет же такая мразь!
Галло, сумеешь подогнать машину, а потом проехать вдоль моря? спросил Монтальбано.
Галло самодовольно ухмыльнулся:
Плевое дело, комиссар.
Галлуццо, поезжай с ним. Проследите, откуда идут следы. Место, где избивали лошадь, найти несложно. Там железные пруты, окурки, может, что еще. Сами разберетесь. Аккуратно все соберите, я хочу, чтобы сняли отпечатки пальцев, взяли образцы ДНКвсе, что нужно, чтобы узнать, кто эти мерзавцы.
А потом что будем делать? Заявим на них в службу защиты животных? спросил Фацио, садясь в машину.
Думаешь, за этим ничего не стоит?
Нет, не думаю. Просто решил сострить.
По-моему, смешного тут мало. Почему они это сделали?
Лицо Фацио выражало сомнение.
Возможно, это месть владельцу, комиссар.
Возможно. И все?
Нет. Есть еще одна версия, более вероятная. Я слышал
Что?
Что с некоторых пор в Вигате проводят подпольные скачки.
И ты думаешь, убийство лошади может быть следствием какого-то инцидента на скачках?
А что еще думать? Нам остается только ждать того, к чему приведет это следствие, а оно наверняка к чему-нибудь приведет.
Но если нам удастся это предотвратить, будет лучше, не так ли? сказал Монтальбано.
Конечно, но это будет нелегко.
Ну, начнем с того, что, прежде чем убить лошадь, ее должны были похитить.
Вы шутите, комиссар? Никто не заявит о пропаже коня. Это все равно что прийти к нам со словами: «Я один из устроителей подпольных скачек».
Что, прибыльное дело?
По слухам, там ставки на миллионы евро.
А кто за всем этим стоит?
Говорят, Микелино Престия.
Кто это?
Лет пятьдесят, немного не в себе. До прошлого года служил бухгалтером в строительной фирме.
Думаю, такое не по зубам чокнутому счетоводу.
Именно, комиссар. Престияподставное лицо.
И кого он прикрывает?
Неизвестно.
Постарайся разузнать.
Постараюсь.
Они вошли в дом. Фацио направился на кухню готовить кофе, а Монтальбано позвонил в мэриюсообщить о трупе лошади на пляже.
Лошадь ваша?
Нет.
Давайте все проясним, уважаемый синьор.
А я что, темню?
Нет, но иногда человек говорит, что мертвое животное ему не принадлежит, чтобы не платить налог за вывоз трупа.
Говорю вам, лошадь не моя.
Допустим. Знаете, чья она?
Нет.
Допустим. Знаете, отчего она пала?
Монтальбано решил ничего больше не говорить.
Не знаю, я увидел труп в окно.
Так вы не присутствовали при смерти животного?
Разумеется, нет.
Допустим, сказал чиновник. И принялся насвистывать арию из «Лючии ди Ламмермур».
Погребальная песнь лошади? Городские власти воздают последние почести?
И? спросил Монтальбано.
Я размышлял, отозвался чиновник.
О чем тут размышлять?
В чьем ведении находится вывоз трупа.
Разве не в вашем?
В нашем, если это статья 11, а если статья 23, то в ведении провинциальной санитарной службы.
Слушайте, вы вроде до сих пор мне верили, и я прошу продолжать в том же духе. Либо вы вывозите труп в течение получаса, либо я вам
Да кто вы такой, простите?
Комиссар Монтальбано.
Чиновник резко сменил тон:
Это, несомненно, статья 11, синьор комиссар.
Монтальбано решил пошутить:
Так, значит, за вывоз отвечаете вы?
Однозначно.
Точно?
Чиновник забеспокоился:
А почему вы спрашиваете?..
Не хотелось бы, чтобы местная санитарная служба решила, что вы неправы. Знаете, как бывает Я за вас переживаю, не хотелось бы
Не беспокойтесь, синьор комиссар. Это статья 11. Через полчаса труп увезут, обещаем. Мое почтение.
Они выпили кофе на кухне, дожидаясь возвращения Галло и Галлуццо. Потом комиссар принял душ, побрился, переоделся, сняв испачканные штаны и рубашку, а когда вернулся в столовую, увидел Фациотот беседовал на террасе с двумя мужчинами, одетыми как космонавты, только что сошедшие с межпланетного корабля.
На пляже, возле того места, где он обнаружил труп лошади, стоял фургон «Фьорино», задние дверцы закрыты: наверняка уже погрузили.
Комиссар, можете подойти на минутку? позвал Фацио.
Вот он я. Здравствуйте.
Здравствуйте, сказал один из «космонавтов».
Второй лишь бросил на него недобрый взгляд.
Они не нашли труп, встревоженно сказал Фацио.
Как это поразился Монтальбано. Он же был тут!
Мы все осмотрели и ничего не нашли, сказал тот, что пообщительнее.
Это что, шутка? Повеселиться решили? угрожающе спросил второй.
Никто и не думал шутить, сказал Фацио, начиная закипать. И следи за языком.
Второй открыл было рот, чтобы ответить, но передумал.
Монтальбано спустился с веранды и пошел посмотреть на место, где лежала лошадь. Остальные двинулись за ним.
На песке виднелись следы пяти или шести пар ботинок и две параллельные полоски от колес тачки.
«Космонавты» тем временем залезли в фургон и уехали не попрощавшись.
Ее увезли, пока мы пили кофе, сказал комиссар. Погрузили на тачку.
Около Монтереале, примерно в трех километрах отсюда, с десяток лачуг, где живут мигранты, сказал Фацио. Сегодня устроят пирушку, наедятся конины.
В этот момент подъехала служебная машина.
Мы собрали все, что смогли найти, сказал Галлуццо.
А что вы нашли?
Три прута, кусок веревки, одиннадцать сигаретных окурков разных марок и пустую зажигалку «Бик».
Давайте так, сказал Монтальбано. Ты, Галло, двигай к криминалистам с прутами и зажигалкой. А ты, Галлуццо, бери веревку и окурки и вези к нам в контору. Спасибо за все, увидимся в участке. Мне надо сделать пару звонков.
Галло замялся.
Что такое?
О чем просить экспертов?
Чтобы сняли отпечатки пальцев.
Галло все еще медлил.
А если спросят, что случилось? Что сказать? Что мы расследуем убийство лошади? Да меня выпрут пинками под зад!
Скажи: случилась драка, есть пострадавшие, надо опознать нападавших.
Оставшись один, он вернулся в дом, снял ботинки и носки, закатал штанины и снова вышел на пляж.
История с мигрантами, похитившими лошадь, чтобы съесть, представлялась ему неубедительной. Сколько времени они с Фацио оставались на кухне, пока пили кофе и беседовали? Максимум полчаса.
И за эти полчаса мигранты успели приметить лошадь, сбегать за три километра к своим лачугам, раздобыть тачку, вернуться, погрузить тушу и увезти?
Но это невозможно.
Разве только они увидели труп до того, как он открыл окно, а потом, когда вернулись с тачкой, заметили его возле лошади и спрятались неподалеку, выжидая.
Метрах в пятидесяти борозды от колес заворачивали в сторону растрескавшейся цементной площадкикомиссар всегда помнил ее такой, с тех пор как приехал в Маринеллу. С площадки рукой подать до шоссе.
Минутку, сказал он себе. Пораскинем мозгами.
Конечно, мигрантам удобнее везти тачку по шоссе, да и быстрее, чем по песку. Но разве они стали бы выставляться напоказ всем проезжавшим машинам? А если бы они повстречали полицейских или карабинеров?
Их бы наверняка остановили, и пришлось бы отвечать на кучу вопросов. А то и до репатриации бы дело дошло.
Нет, они не дураки.
Тогда что же?
Есть другое объяснение.
Те, кто украл тушу, не мигранты, а свои ребята.
Зачем они утащили труп? Чтобы его никто не нашел.
Возможно, дело было так: лошади удалось вырваться, и кто-то погнался за ней, чтобы прикончить.
Но ему пришлось остановиться: на берегу были людивозможно, утренние рыбаки; они могли стать опасными свидетелями. Он возвращается обратно и сообщает шефу. Тот решает, что лошадь надо убрать. И устраивает фокус с тачкой. А он, Монтальбано, вдруг проснулся и спутал ему карты.
Так что похитители туши и убийцы лошадиодни и те же люди.
Да, именно так все и было.
И конечно, на шоссе, за площадкой, стоял фургон, готовый забрать лошадь и тачку.
Нет, мигранты тут ни при чем.
2
Галлуццо положил на письменный стол комиссара большой пакет с веревкой и второй, поменьше, с окурками.
Ты говоришь, там две марки?
Да, комиссар, «Мальборо» и «Филип Моррис» с двойным фильтром.
Самые обычные. Он-то думал: вдруг редкая марка, которую в Вигате курят максимум человек пять.
Забери, сказал он Фацио. И сохрани. Вдруг пригодится.
Будем надеяться, не слишком уверенно ответил Фацио.
Вдруг дверь кабинета распахнулась, словно от взрыва бомбы, с силой шарахнув о стену. В коридоре на полу растянулся Катарелла с двумя конвертами в руке.
Я тут вам почту подносил, сказал Катарелла, да вот спотыкнулся.
Трое в кабинете, оправившись от испуга, переглянулись и поняли друг друга без слов: вариантов только два. Можно либо устроить Катарелле выволочку, либо сделать вид, что ничего не было. Не сговариваясь, они выбрали второе.
Простите, что повторяюсь, но, по-моему, будет нелегко найти владельца, сказал Фацио.
Надо было хотя бы сфотографировать, сказал Галлуццо.
Разве лошадей не регистрируют, как автомобили? спросил Монтальбано.
Не знаю, ответил Фацио. Мы ведь не знаем даже, что это была за лошадь.
В каком смысле?
В том смысле, что не знаем, была ли эта лошадь упряжной, племенной, верховой, скаковой
Лошади мечутся, подал голос Катарелла. Поскольку комиссар не предложил ему войти, он так и стоял на пороге с конвертами в руке.
Монтальбано, Фацио и Галлуццо, опешив, уставились на него.
Что ты сказал? спросил Монтальбано.
Я?! Ничего я не говорил, ответил Катарелла, испугавшись, что зря открыл рот.
Ты же только что сказал! Что делают лошади?
Я сказал, они мечутся, синьор комиссар.
Где мечутся?
Катарелла растерялся.
Где они там мечутся, когда мечутся, я вот и не знаю, синьор комиссар.
Ладно, оставь уже почту и иди к себе.
Перепуганный Катарелла положил конверты на стол и вышел, опустив глаза.
В дверях на него чуть не налетел вбегавший в кабинет Мими Ауджелло:
Простите за опоздание, мне пришлось заниматься малышом, он
Извинения приняты.
А это что? спросил Мими, увидев на столе веревку и окурки.